Яровой А.В. Шашка в состязательной культуре донских казаков.

image-5

Оружие в воинской среде является сосредоточением мужественности, оно представляется и как носитель славы предков и как важнейший предмет культуры и быта. В фольклоре оно выступает то совершенным воином, то носителем магических свойств, которые активно использует человек для борьбы с нечистой силой, с миром мертвых и чужих. Холодное оружие в разных своих аспектах привлекало внимание исследователей, о нем писали Е. Молло, Б. Фролов, О. Матвеев, Г. Базлов, Е. Елеонская и др. отмечая его исторические, технологические, культурные и мифологические свойства.

В данной работе мы обратимся к состязательным и семантическим аспектам шашки в культуре донских казаков. Источниковой базой работы послужили изданные собрания холодного оружия донских казаков, находки кладов в станицах Старочеркасской, Романовской, Хомутовской, Казанской и др. Записи этнографических экспедиций в станицах Каргальской, Кривянской, Верхне-Кундрюченской, Елизаветинской, Егорлыкской, Мечетинской и др. При мифологической интерпретации учитывались положения этнолингвистической школы Н.И. Толстого, которые можно свести к следующим моментам. Во-первых, традиционная культура рассматривается в своих региональных формах как знаковая система; во-вторых, языковые единицы в культурном контексте обладают богатой культурной семантикой, одни и те же смыслы выражаются то вербально, то ритуально, то предметно и т.д. В-третьих, тексты культуры гетерогенны (состоят из знаков разной природы), и обладают символической природой, которая формируются на основе некоторых свойств объекта: его внешних признаках, происхождения (способа производства), отношения к другим объектам действительности, хотя чаще всего она обусловлена практическими функциями [1, с.67-69].

13221069_10208732865906473_2031413043077141620_n

Предмет, о котором пойдет речь, представляет собой разновидность холодного длинноклинкового оружия, состоящего из сабельного клинка в ножевой монтировке. Этот предмет получил название «шашка» и известен в культуре донских казаков с 30-40 годов XVIII века, хотя В.Д. Сухоруков упоминает шашку в описании быта донского атамана Фрола Минаева конца XVII века [2, с.58]. Наиболее ранним изображением шашки является портрет донского атамана Данилы Ефремова, написанный в 1752 году. Изображения шашек имеются на портретах донской старшины XVIII в. К 40-60 годам XVIII века относятся наградные шашки, хранящиеся в фондах Новочеркасского музея донского казачества, шашки также изображены в работе А. Ригельмана. Исследователи-оружиеведы связывают появление шашечного клинка с изменением в комплексе вооружения народов Северного Кавказа, когда с развитием огнестрельного оружия уходит тяжелое вооружение, доспех, и ему на смену приходит гражданский костюм. Интересно отметить, что в приказах войскового атамана С.Н. Сулина неоднократно упоминается, что казаки должны иметь сабли и шашки, что может являться косвенным доказательствам смены комплекса вооружения в 70-е гг. у донских казаков. Возможно, что популярность этого оружия связана с его дешевизной по сравнению с саблей. В 1835 году во 2 главе «Положения об управлении Донским войском» отмечалось, что «урядникам и казакам вообще иметь сабли в железной оправе на кожаном черном пояске» (§169), однако в Примечании указывалось, «По признанной удобности и издревле введенному употреблению, дозволяется иметь им, вместо сабель шашки». Интересно, что шашки образца 1838 года в источниках называются «шашки образца Донских казаков»[3].

1326531434_5

Фото И.Болдырева 1875-1876 гг.

В 1881 году проходит перевооружение на шашку нового образца, которое достигалось не только выпуском новых шашек, но и переделкой шашек старого образца, о чем повествуют материалы «Дела о переделке шашек старой формы под образец 1881 года» [4]. В документах Особой казачьей комиссии 1880 г. отмечалось, что «в семействах, особенно Донского войска, издревле хранились во множестве замечательные коллекции дорогих сабель и шашек. С введением форменных шашек, их сочли уже излишним украшением в домах; они в больших массах были распроданы азиатским спекулянтам, которые посбывали их за дорогие цены горцам и заграничным азиатским народам… » [5, с.18].

Шашка в курене хранилась на стене – «Хоть из дерева шашку сделай, а на стену повесь»[6], она олицетворяла символ рода, его «герб» [7]. Портупея висела на стене рядом с шашкой или могла быть прицеплена к ней.

В состязательно-игровой практике шашка использовалась как в детских играх общего и специального характера, так и в молодежных забавах и соревнованиях. Детская шашка делалась из дерева, или из гибкой лозины. В. Броневский писал, что при смотре Войску, «мальчики выходили из города целыми легионами: они разделялись на две армии, выбирали себе предводителей и близ палисадника строили лагерь из камыша. В бумажных шапках и лядунках, с бумажными знаменами и хлопушками, на палочках верхом, сходились, высылали стрелков и наездников-забияк, нападали, сражались, рубились лубочными саблями, кололи друг друга легкими тросточками, отбивали знамена, брали в плен…»[8, c.158] В станице Цимлянской была известна игра «В шашки», шашки изготовлялись из гибких прутьев ракиты, ивы ими сражались на специально размеченном месте, нельзя было колоть, бить в живот, старались ударить по спине. Цель игры – выбить противника за боевую черту или вывести всех из строя [9].

18301456_104521476790392_737977398471599854_n

Фото А.Карбинова

В станице Кривянской в начале прошлого века делали из дерева шашки, дрались ими, учились ими махать на скаку. В пешем строе в 20-е годы делились на белых и красных. Старые казаки показывали упражнения с оружием. «Казачьи игры только между собой играли… Шашки делали деревянные… Тренировались… С нами дед Никиша на нашем краю занимался… Говорил: «Как все равно кацапы под Москвой» машете… Вот так надо…» [6]. Смысл конной фехтовальной игры в шашки, заключался в том, чтобы зайти противнику в тыл и осалить его шашкой по спине. Деревянные шашки использовались и для занятий фехтованием в лейб-гвардейском полку, о чем пишет в своем пособии по фехтованию на шашках и пиках подъесаул А. Гладков [10]

IMG_4830

В станице Мечетинской деревянными шашками бились – чья шашка крепче и не поломается. Победитель или выбивал оружие из рук или ломал клинок противника. Проблема защиты кисти, по-видимому, вырабатывалась автоматически. При фехтовании удары в кисть часто попадали, но со временем кисть автоматически приучалась так подставлять клинок шашки, что удары не соскальзывали, а принимались на полосу шашки, поставленной под углом. В этой связи известно, что долы на полосе служат для парирования и уменьшения веса оружия [11, с.4].

Интересен обычай во время игры наносить удары в спину противника – то ли деревянными шашками, то ли тростниковыми (камышовыми) пиками. На наш взгляд этот обычай закреплял прием рассыпного строя, когда крыльщики выезжали на перепалки, единоборства. Целью чаще всего являлось обмануть противника, заставить его открыть спину или бок.

В станице Елизаветинской сохранилась игра в «лозины», когда участники делились на две команды, вооружались деревянным оружием и старались запятнать ударом невооруженного «царя», которого прикрывали вооруженные участники. Кто первым поразит «царя» противников, тот и победил.

DSC_8007.jpg-1

В старшем возрасте шашкой приучали правильно рубить. Рубили дрова, соседние кусты, заходили в камыш и наносили удары кистью, толстые палки рубили с плеча. Эти навыки казачата получали как в семье, так и от специальных инструкторов, которые согласно Войсковым распоряжениям специально преподавали им работу оружием в конном и пешем строю [12, с.119]. Свои навыки казаки показывали на праздниках, а также в заключительной части лагерных сборов. Обучение молодых казаков производилось в станицах и хуторах в осеннее и зимнее время, свободное от полевых работ и весною при месячном сборе казаков на практические учения. Осенью и зимой молодых казаков собирали для обучения в станицах и больших хуторах по назначению атаманов отделов на 24 дня – в Рождественские святки на 8 дней, на сырной неделе на 5 дней и на Пасху на 5 дней. Их обучали стрельбе, наездничеству, фланкировке пикой и рубке шашкой, в пешем строе маршировке и шашечным приемам.

Одним из приемов шашечной рубки был потяг, которому современные выдумщики казачьих боевых искусств придают свойство «секретного приема». Однако в реальности «потяг» это режущее поступательное движение клинком, которое оказывалось необходимым не столько при рубке лозы, сколько при рубке упругих и объемных предметов. В станице Вешенской такой удар отрабатывали по свежеиспеченному хлебу, который ставили на стол и старались разрезать ударом шашки. Режущим ударом рубили платки, жгуты соломы, глиняные конусы.

0CwFAOSlmng

Фото А.Карбинова

При рубке с коня шашечная портупея прихватывалась ремнем, что облегчало вынимание шашки из ножен и удерживало оружие при выполнении элементов джигитовки. Для того чтобы рука стала тяжелой (налилась кровью), темляк до упора обматывался вокруг кисти [6], можно предположить, что это способствовало и предохранению кисти от неудачного удара, когда клинок «заваливался» в ударе и кисть можно было повредить. Вынимая шашку из ножен, часто казак крестил оружие, молился. Шашка расценивалась как субъект, обладающий собственной волей. «Хорошая или добрая шашка!» ‑ говорили старики, хваля за рубку оружие, но не человека. «Замашная» шашка – говорили об оружие с ярко выраженным отвесом, в котором цент тяжести располагался далеко от рукояти. Постукивая клинком о деревянный чурбачок, учились определять центр удара, который обычно располагался в завершении дол, или ударом ладони по рукояти, смотрели, в какой части клинок производит наименьшее отклонение.

Рубке шашкой учились в пешем, а потом в конном строю, однако еще в малолетстве на коне учились владеть деревянным оружием, чтобы не повредить коня, учились рубить с оттяжкой, когда движение шашки после удара за счет изгиба кисти отводилось назад и в бок, не цепляя коня лезвием клинка. Оторвилы могли рубить и с двух рук, под удар обычно подставляли обух своего клинка или его долы. Ударом в центр тяжести шашки учились выбивать или ломать клинок противника. Ударом плашмя могли обезоружить врага, парализуя вооруженную руку противника. Болевые места руки и тела становились известны из практики кулачных и палочных боев. На службе казаки и офицеры принимали участие в соревнованиях по рубке и фехтовании.

IMG_2425

 

Теперь обратимся к знаково-символическому аспекту длинноклинкового оружия. Устройство шашки заключалось в «острие, полосе, рукояти, с отверстием для темляка. На полосе располагался обух, долы и центр удара, который находился в области окончания дол» (Устав 1899 г.). Народные названия частей шашки тоже известны и дошли до наших дней. Острие – жало, обух, лезвие, рукоять состояла их спинки, брюшка, гусака или гуська, головки с ушками и клювом [13]. Дол шашки мог быть украшен различными изображениями, в зависимости от происхождения клинка. Долы содержали изображение Богородицы и Христа, солярных и зооморфных символов, мужчины и женщины, которые могли быть клеймами мастеров или носили декоративный и символический характер. Конечно, надо учитывать, что это могли быть переделанные сабельные клинки европейских мастеров или полосы шашечных клинков кавказской или русской работы. Предмет, обладающий высоким семиотическим статусом, широко использовался в обрядовой практике. Фиксирование этих фактов позволяет нам составить представление о его функциональности.

В свадебной обрядности молодые приезжая из церкви, проходили под скрещенными и обращенными обухом вниз клинками, что подчеркивало охранительную функцию оружия. Обух – защищал, на стене шашка висела обухом вниз. Шашку клали под кровать молодым для того, чтобы родился мальчик. Это репродуктивная функция оружия. Шашка сулила воину богатство и славу, она же выступала маркером отличия лучшего воина. Это статусная функция оружия. Шашку прибивали к крышке гроба, клали в сам гроб. Прибивалась она накрест с ножнами, обухом вверх, что указывало и на охранительную функцию оружия. Навешивание оружия на крышку гроба регламентировалось при похоронах офицеров особым положением.

pohoroni

Черные, траурные ножны указывали на связь шашки со смертью. Недаром острие называлось жалом, атрибутом смерти. На кончике клинка при обучении рубке казак сосредотачивал свою ненависть, как собственно, рекомендовалось возненавидеть и саму мишень. Убивать, лишать жизни, тело лишать души, переносить душу в тот мир могло жертвенное оружие. Функция жертвоприношения и функция медиатора-посредника между мирами выполняло оружие. При этом сакральные изображения на полосе подчеркивали связь оружия со священным миром. Шашку надевали на мальчика в обряде инициаций, что обозначало его переход во взрослое состояние и проводниками его через умирание и воскрешение были конь и шашка (или дротик). Облачение в оружие, в справу есть характерный жест взросления былинного богатыря.

Функция медиатора определяла и положение шашки между мирами. Со змеиным жалом внизу и птицей на хвосте полосы, шашка представляло образ мирового древа, который органично мог дополниться изображением волка, солнца или луны, людей на шашечной полосе. На полосе клинка найденного в схроне в станице Старочеркасской имеются антропоморфные изображения мужчины и женщины с пальметтами из змеиного или растительного узора, у пяточного основания клина узор похож на птицу. Женское и мужское изображение напоминают восточные представления о женской и мужской стороне клинка, возможно, здесь имеется какой-то мифологический сюжет о творении людей, сделанный венгерским или кавказским мастером.

В донской песне шашка называется «змейке родная сестра». Змеиная природа оружия очевидна и по гибкости клинка и по его функциональной нагруженности. Змея живет под землей, в норе, шашка в сказочных сюжетах хранится под землей, в пещере, вместе с грудами золота и серебра. Змея в сказках казаков податель благ и богатства, по народным воззрениям в каждом доме живет змейка – охранительница очага. Змея выполняет и репродуктивную и жертвенную функцию. Убийство змеи вызывает дождь, а Бог за убийство змеи, как за убийство врага, прощает два греха.

Оружие в бою, который мыслился как пространство священное, приобретало функцию жертвенного ножа. Его действия воскрешало священную битву, которая была при возникновении мира, народа казаков, и которая случится при его завершении. Отсюда и отношение к оружию. Его «настраивали» перед боем, проверяли его подгонку, закрепляли, смотрели, чтобы клинок не шатался, был прямой и проч. Оружие, наделяемое собственной волей, могло подвести воина в бою, если его владелец совершал какой-либо проступок. Отсюда обычай совместной с оружием молитвы у казаков. «Когда молишься, приобнажи клинок, нехай сталь слушает молитву». Для верности и надежности восточные клинки покрывались сурами и надписями из Корана, христианские клинки содержали образы Богородицы, Христа, Небесного града.

В записях А.М. Листопадова содержится песня, в которой добрый молодец сидит под грушею и шашечкой стругает стрелу, а девица собирает стружку и варит отвар из змеи для того, чтобы отравить родного брата. Сюжет содержит эротические и свадебные мотивы. Обратим внимание взаимодействие шашки и стрелы. Стрела в мифологическом сознании обладает фаллическими чертами. Шашка заключает в себе женское начало. «Настругали детей», стружечка – семя. Змеиный отвар, предназначенный брату есть отражение противоборства сторон жениха и родственников невесты, которые не желают без боя отдавать сестру. Шашка, связанная с женским началом хранится под неусыпной стражей в пещере. Так, в сказке о шашке Степана Разина, ее охраняют старые казаки. Взять шашку можно проявив смекалку, мужество, бескорыстную любовь. В какой-то мере этот образ хранящейся в пещере шашки напоминает сюжет из чукотских сказок, где острые зубы охраняют женское начало, и прежде чем проникнуть в лоно, необходимо использовать чудесного помощника, в данном случае камень, который и ломает эти зубы. Знак девственной чистоты хранит в себе блеск клинка, который перекликается с непорочным зачатием. Девственная чистота наделяет девицу чудодейственными свойствами, в европейских легендах ей может явиться единорог, но нас интересует связь этой чистоты с людской справедливостью, обладающей социальной окраской. Шашка дрожит в ножнах, когда ощущает ложь и порок, она сама выскакивает из ножен и разит несправедливость, привнося своими действиями чистоту и справедливость. Как и в легендах о короле Артуре, король спит в пещере, в окружении своих рыцарей, вокруг него горы золота и серебра. Когда король проснется, в мире установится царство добра и справедливости. Похожий сюжет встречается в армянском эпосе о «сасунских безумцах».

В заключении хочется привести замечание В.Богачева из «Очерков географии Всевеликого войска Донского» изданных в Новочеркасске в 1919 году. «Сохранилось еще и воспитывается с детства рассказами, песнями, примерами и соревнованием, родовой казачьей гордостью – воинская честь и ловкость, желание отличиться в боевых испытаниях, по наследству передается храбрость, но нет уже прежней любви к оружию и щегольства им. Шашка (палаш) покупается казенного образца, в определенном, указанном начальством магазине, седло – то же. Ружье дают казенное. А раньше каждое ружье, каждая шашка имела свою историю, и показывая их товарищам, молодой казак вспоминал славные дела дедов»[14, с.271].

В современных рассказах шашки находят в схронах, колодцах, погребах, даже могилах. Оружие, запрещенное властью к ношению, ушло в землю, спряталось и унесло с собой важнейшее качество культуры, целый пласт умений, навыков, поверий, что повлияло на обрядовую культуру, которая лишилась своего центрирующего стержня. Вернется и займет ли традиционное оружие свое почетное место в культуре донских казаков сегодня – остается только гадать.

Впервые опубликовано: Сборник научных работ: Памяти М.В.Семенцова. XVIII-е Дикаревские чтения. Краснодар, 2017.С.168-178.

img001

При перепечатке ссылка на первое издание обязательна. 

Рудиченко Т.С. Воинские элементы в обрядах жизненного цикла донских казаков.

 

DSC_7577.jpg-1

Т.С.Рудиченко

Наличие элементов различных сфер воинской культуры в обрядах и фольклоре донских казаков неоднократно отмечалось краеведами и исследователями дореволюционного периода (Е. Н. Кательниковым, А. И. Ригельманом, В. Д. Сухоруковым, И. Тимощенковым, М. Н. Харузиным и другими). Их сохранение в современной редуцированной обрядности подтверждено полевыми исследованиями и нашло отражение в публикациях Т. Ю. Власкиной, Б. Н. Проценко, Т. С. Рудиченко, М. А. Рыбловой, А. П. Скорика, С. В. Черницына, А. В. Ярового и ряда других.

При фиксации и описании обрядов внутреннего быта воинские элементы авторами не всегда выделялись, соответствующим образом идентифицировались и интерпретировались, что служит основанием специального их изучения.

Цель настоящего исследования заключается в выявлении воинских элементов и определении их принадлежности к тем или иным компонентам традиционной культуры. Его материалом послужили опубликованные труды и данные полевых исследований 1970–2010-х гг. Нами рассматриваются универсальные обряды жизненного цикла, знаменующие периоды рождения, взросления, вступления в брак, завершения жизненного пути и не рассматриваются собственно воинские обряды (проводы и встреча казаков), также относимые рядом исследователей к жизненному циклу [1].

DSC_8051.jpg-1

В обрядах, связанных с рождением, социализацией и воспитанием ребенка (мальчика), отмечены действия, проявляющие его гендерную принадлежность, участие в них коня, а также использование различных предметов – оружия, одежды и составляющих военной амуниции, обмундирования. К таковым относятся, в первую очередь, манипуляции магического характера, направленные на регулирование пола желаемого младенца. В этих целях под постель и подушку подстилали или клали соответствующие предметы – мужские штаны, шинель и даже оружие [10, с. 434].

Ожидающее новорожденного военное будущее всячески подчеркивалось на всех этапах его роста и социализации. Подарками «на зубок» со стороны мужской части рода и общины было оружие и его комплектующие: лук, стрела, ружье, патрон пороха, пуля [11, с. 109].

Будущий казак поэтапно проходил посвятительные обряды (инициации). В ранний период такую роль выполняли  пострижение и сажание отцом сына на коня с объявлением его казаком. В дореволюционной литературе временная приуроченность этих действий характеризуется по-разному. В одних источниках фиксируется прикрепление к 40 дню (после возвращения матери с младенцем из церкви по принятии очистительной молитвы) [11, с. 109–110], в других – к появлению первого зуба: «Отец, надев на него свою шапку, сажает его верхом на своего оседланного коня и в этот момент первый раз подрезает ему чуб» [2, с. 49]. Перед семейным пиром мальчика возили в церковь, и чтобы из сына вырос храбрый казак, служили молебен Иоанну-воину.

В наши дни традиция продолжается. Потомки донских казаков, особенно проживающие в крупных городах, привозят мальчиков на ежегодно организуемые при участии Федерации боевых искусств традиционные военные состязания «Шермиции», проводимые, как правило, на священном для казаков месте – Монастырском урочище близ станицы Старочеркасской и приуроченные ко дню памяти великомученика Георгия; в казаки посвящаются чаще дети до трех лет; пострижение, выполняемое за пределами общественного празднества, отделено от посажения.

Сыновья находились под опекой матери в раннем возрасте. М. Н. Харузин отмечал, что о них, вообще, больше заботится отец, приучающий понемногу к верховой езде и полевой работе, покупающий необходимые для службы вещи [14, с. 120].

Юношеские инициации для казаков имели особое значение, так как являлись испытанием физической и психологической готовности к военной службе. По определению А.К. Байбурина целью инициации было прояснение гендерных признаков и установление искусственной границы в «биологической постепенности» [1, с. 63].

В связи с этим представители исполнительной власти во главе с войсковым атаманом объезжали территорию, осуществляя перепись малолетков, устраивая сборы. В. Д. Сухоруков описал такие сборы в районе главного городка донских казаков – Черкасского. На них присутствовали атаманы, старики, малолетки из 20–30 станиц «в полном вооружении и на лучших конях» [11, с. 114]. В период от двух недель до месяца юноши совершенствовались в верховой езде, стрельбе на скаку, джигитовке, бое плетьми, переплывали в полном вооружении реку. Затем устраивались состязания, по результатам которых лучшие получали поощрительные призы от атамана – оружие, уздечку и др. Успешно проходя испытание, они переходили в другую возрастную и социальную группу служилых казаков приготовительного разряда.

В свадебных обрядах донских казаков в сравнении с другими версиями ритуалов данного вида, важную организующую и регулирующую роль играли представители мужской части общины. На ранних этапах становления социума брачно-регулирующую роль выполнял казачий сбор на майдане (браки и разводы, закрепляемые по обычному праву «на сборе») [3, с. 35; 14, с. 74]. Впрочем, сообщалось, что семьи могли создаваться и по инициативе атамана [14, с. 74]. Свое место в ритуале занимали возрастные группы неженатых молодых и служилых казаков, стариков.

Вооруженные команды верховых казаков (храбрая команда, храбрый поезд, верховые поезжане), сопровождавшие жениха в пути за невестой и к венчанию, упоминаются в описаниях начала XIX, и экспедиционных материалах последней трети XX века. В период малочисленности на Дону храмов, они обеспечивали безопасность «свадебного поезда» на пути в монастырь для венчания. Позднее, следование свадебного поезда в сопровождении возглавляемого дружко вооруженного отряда всадников более отчетливо воспринималось как участие в обряде страты молодых казаков-воинов. М. Н. Харузин отметил, что в прежние времена по сведениям казаков станицы Верхне-Курмоярской «сопровождавшие князя поезжане и скачку устраивали (выделено мною – Т. Р.), но теперь это вывелось из употребления» [14, с. 145]. Движение поезда сопровождалось стрельбой в воздух [3, с. 35] и воинскими песнями: «В пути верховые поезжане, в которые дружко с женихом стараются подобрать лучших песенников, играют большею частью походные, строевые песни, исторические подъемного характера, перемежая их со всякими другими (военно-бытовыми, былинными) песнями» [4, с. 214]; «впереди плетью командует запевала» [Там же, с. 215]. А. М. Листопадов также отмечал, что верховые поезжане у двора невесты, сопровождая песню «Вьюн на воде» «боевыми выкриками и стуком в дверь» [Там же].

Естественно, что до 20-х гг. XX века поезжане-мужчины облачались в военное обмундирование: «Казачье – фуражка, из под нее чуб торчит, штаны с лампасами, зимой сапоги-„дудки“» (ст-ца Краснодонецкая). На женихе «чекмень или шинель напашку» [4, с. 49]. Дружко имел при себе плеть, являющуюся как предметом управления конем, так и по сопричастности, его атрибутом. Стуком плетью в ворота и двери он оповещал о приезде жениха, «творил молитву» и просил разрешения войти.

В 90-е гг. XX века и начале нынешнего XXI такой «храбрый поезд» составлялся из машин, и сопровождался стрельбой из окон. Вполне возможно, что наличие в донской свадьбе «храброго поезда» не имело общего распространения [7, с. 93].

Наряду с мужскими группами действовали и отдельные чины, такие как посланец, разведчик-посланец [4, с. 160, 161] или вестовой [14, с. 149], в той же роли посыльного, что в службе и на казачьем кругу. Он извещал стороны о предстоящих действиях, вел переговоры, тем самым осуществляя не только коммуникативную, но и организующую функцию. М. Н. Харузиным зафиксировано именование партии жениха войском [14, с. 115], а сватовства войной: «У нас на этот раз войско не в сборе, то милости просим обождать, не начинать войны» [14, с. 122]. А. М. Листопадов называет «войском» поезжан [4, с. 50], а выход партии жениха к невесте «походом» [4, с. 49].

Особая роль в свадьбе, как и в других обрядах жизненного цикла, отводилась коню. Помимо упоминавшегося «поезда», имевшего и практическую функцию, действия всадников на коне нередко были чисто символическими. Въезд в сени «бабы на коне» в хут. Ведерниковском и ст-це Митякинской маркирует статус новобрачной как «молодухи», ее готовность к рождению ребенка и семантически тождествен выражению «на коня села».

Возможно, более универсальный характер имела символика коня в обрядах третьего свадебного дня. От матери невесты с утра выходила процессия с «блинцами» и запеченной курицей («горбунком») на завтрак молодым и сватам. Свашка ломала курицу, распределяя жертвенную «долю», таким образом: «лодыжки» – отцу и матери жениха, белое мясо – молодым. Остов курицы заворачивала в блин и дарила дружку «кобылу». Восстановление целостности символа плодородия – курицы, именуемой «кобылой», является весьма архаичным элементом обряда и вызывает ассоциации с имитацией целостности коня в курганных захоронениях кочевников [7, с. 94].

Во время сборов свадебного поезда за невестой «окружив коня, игрицы играют песню, в то время как друзья жениховы заканчивают расцвечивание конского убора» [4, с. 211]. В исполняемой песне «Да во тереме огни горят» описывается последовательность действий по приготовлению коней к свадебному поезду. Для жениха и невесты, по сообщениям информантов, убирали линейку, блонкарду /тачанку (т. е. военную повозку). При встрече молодых на подворье жениха в окрестностях Луганской станицы по сообщению М. Н. Харузина «молодых обводят вокруг телеги 9 раз, причем князь каждый раз бьет пристяжную, а потом жену. После того его заставляют поцеловать жену также 9 раз» [14 с. 149].

Расплетание косы на две также символически связывается с управлением «кобылой» [7, с. 94]. В церемонии именуемой «невесту бабить» родственники жениха и сваха подергивают косы невестки («вожжи»), чтобы молодая не уходила.

Приготовление, запрягание и распрягание лошадей при завершении свадебного пира характеризует этикетную сторону казачьих застолий. На разъезд отец жениха запевает песню «В маменьки росла», в которой объясняются необходимые действия молодой жены. На словах – «гостей угощу» – «сват говорит: „Распрягай!“ – и гульба продолжается снова» [8, с. 24].

Среди предметов, имеющих в свадьбе символическое значение, оружие – пистолет, шашка. Они фигурируют в описании М. Н. Харузиным выкупа невесты. Сидящие рядом с ней братья имеют в руках «державу („костыль“) – плетку, обшитую золотом и украшенную серебряными бляшками, или же пистолет и шашку» [14, с. 146]. В различных эпизодах ритуала, как уже упоминалось, использовалась плеть. М. Н. Харузин сообщает о том, что в былое время у казаков «было в обычае, чтобы княгиня разувала князя, у которого в правом сапоге она находила плетку» (в данном случае иносказательно указывающую на необходимость подчинения жены мужу). В окрестностях станицы Луганской ударяя плетью по подушке, молодой имитировал побои жены [14, с. 152].

В полевых материалах из хут. Мещеряковского и Мрыховского вместо обычного прохождения в дом под преломляемым «встречным караваем» («подходить под каравай, «подклоняться под каравай»), молодые проходят «трое ворот»: «под шашками, под фуражками и под караваем». Интерес представляет преимущественное положение в ценностной иерархии казачьих атрибутов и символов и подчиненное – символа плодородия каравая.

В погребальных и поминальных обрядах, конь служил своеобразным медиатором-посредником, сопровождавшим хозяина в иной мир. При погребении казака коня вели под уздцы неправильно оседланным (задом наперед). Отголоском существовавшего в древности обычая погребения всадника с конем можно считать опускание в могилу подковы. Как и в современных ритуалах погребения воинов над могилой звучали залпы ружейных выстрелов.

Свидетельства наблюдавшихся воинских поминальных ритуалов на Монастырском урочище оставил для нас А. И. Ригельман. Оно отсылает нас к древней традиции конных состязаний на похоронах [12]: «Всякий год на оном кладбище в субботу сырной недели поминовение по убитым делают <…> по отслужении над оными усопшими панихиды ездят и поют, поют и потом бегают и скачут на конях, и делают из того для экзерции своей настоящее рыстание…» [6, с. 76].

Это описание в важных деталях совпадает с более поздними, известными по публикациям в донской периодике, фиксирующими наличие данного обряда в станицах Луганской [5], Раздорской. «Еще в начале XX века жители Раздорской ежегодно ранней весной по звону колокола собирались на площади и со знаменами по льду направлялись к Старому городку, где троекратной ружейной стрельбой отдавали дань памяти предкам. [Воротившись] в станицу, устраивали скачки на лошадях и угощенье» [13, с. 46]. Полевыми исследованиями подобная традиция поминовения отмечена в ст-це Усть-Быстрянской.

Уже приходилось писать о том, насколько широко применялась в обрядах жизненного цикла, в частности свадебном, связанная с воинской культурой лексика [9]. «Сидением» называют ожидание свадьбы просватанной невестой (вспомним осадные сидения, или сидения – дежурства казаков в правлении), движением «в цепи» – шествие девушек к невесте и т. д. В обряде проводов на службу в кругу близких родственников отец благословлял иконой становившегося на колени сына и наставлял его: «Не посрами казачьей чести» [15, с. 62–63]; такой же словесной формулой провожали жениха к брачной постели.

Таким образом, анализ наличия воинских элементов показал, что в обрядах жизненного цикла они представлены достаточно полно и выявлены в родинном, инициационных, свадебном, поминальном, погребальном обрядах. О казачьей  воинской специфике свидетельствует:

– включение в обряды составляющих социальной организации (сбора, круга) и отражение половозрастной стратификации общины;

– наличие ролей и статусов (персонажей), являющихся этносоциальными маркерами «храбрая команда» (отряд верховых казаков) в обряде перехода; вестовой или посланец (в сходных со служебными функциях);

– использование атрибутов и символов социальной группы – оружия, одежды, предметов амуниции;

– участие в обрядах коня как сопричастного казаку и медиатора между мирами;

– осуществление действий магической и знаковой маркирующей функций (стрельба в воздух в ходе движения свадебного поезда, вокруг могилы при погребении казака; скачки в свадебной и поминальной обрядности);

– пение воинских песен верховыми казаками (во время движения свадебного поезда, а в прошлом поминальных обрядов) и свадебных песен с «боевыми выкриками»;

– присутствие специальной военной лексики для номинации обрядовых актов, предметов, персонажей.

Как видим, своеобразие донским обрядам жизненного цикла придает важная роль в них групп казаков, и атрибутов мужской культуры.

Т. С. Рудиченко (Ростов-на-Дону)

 

Литература

 

  1. Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб., 1993.
  2. Быкадоров В. К. Былое Дона. СПб.,1907.
  3. Кательников Е. Н. Были донской станицы // Донские казаки в походе и дома. Ростов н/Д, 1991. С. 31–55.
  4. Листопадов А. М. Старинная казачья свадьба на Дону // Песни донских казаков. Т. 5. М., 1954. С. 33–297.
  5. Пономарев С. Луганская станица (Этнографический очерк) // ДОВ. 1876. № 50.
  6. Ригельман А. И. История о донских казаках. Ростов н/Д, 1992.
  7. Рудиченко Т. С. Особенности свадебного ритуала казачьих поселений юга Донецкого округа (по экспедиционным материалам) // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1999 год: Дикаревские чтения (6). Краснодар, 2000. С. 91–95.
  8. Рудиченко Т.  С. Пение и песня в казачьем этикете // Музыковедение. 2005. № 1. С. 20–25.
  9. Рудиченко Т. С. Специальная лексика акционального и персонажного кодов донской свадьбы // Вопросы этномузыкознания. 2014. № 4 (9). С. 6–14.
  10. Рудиченко Т. С. Рыблова М. А. Традиционная культура казачества в XIX – начале XX века // Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014. С. 424–471.
  11. Сухоруков В. Д. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях

// Историческое описание Земли войска Донского. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях. Ростов н/Д, 2005. С. 79–131.

  1. Топоров В. Н. Конные состязания на похоронах // Топоров В. Н. Исследования по этимологии и семантике. Т. 1. Теория и некоторые частные ее приложения. М., 2005. С. 539–578.
  2. Фрадкина Н. Г. Станица Раздорская. Из донской топонимики // Богатый колодезь. Историко-краеведческий альманах. Вып. 1. Ростов н/Д, 1991. С. 45–46.
  3. Харузин М.Н. Сведения о казацких общинах на Дону. Материалы для обычного права. Вып. 1. М., 1885.
  4. Черницын С. В. Обычаи и обряды донских казаков, связанные с воинской службой // Памяти А. М. Листопадова. Ростов н/Д, 1997. С. 59–68.

Опубликовано в сб. Война и воинские традиции в культурах народов Юга России. V Токаревские чтения. Материалы Всероссийской научно-практической конференции. Ростов-на-Дону: Альтаир, 2016. С.12-18.

При перепечатывании материала ссылка на сайт dikoepole.com обязательна.

Черная А.В. – Традиционные игры Дона, описанные в литературных источниках XIXв. Часть вторая.

Дергач

Игра совершается на току, где молотят хлеб. В праздничное время целая толпа молодых парней и девушек собирается к какому-нибудь балагану, на ток, и там между прочим затевается такая игра.
К колу, врытому в центре каждого тока, привязывается бечева, а к концам ее привязывают двух играющих с завязанными глазами. Один из них представляет дергача (птицу), а другой — охотника. В руки играющего роль дергача дается палка с вырезанными а ней зубцами (вроде рубеля, которым катают белье) и небольшая скалочка, которую играющие, водя по зубцам, подражает крику дергача. В руки же охотника дается кнут или жгут. Охотник, прислушиваясь к крику дергача, изловчается ударить его кнутом. Промахи охотника, неловкие движения дергача, все это вызывает неумолкаемый хохот и остроту со стороны зрителей. Случается, что охотник так ловко бьет дергача, что тот падает. Читать далее

Черная А.В. – Традиционные игры Дона, описанные в литературных источниках XIXв. Часть первая.

игры в казачьем лагере

Детские игры Семикаракорской станицы в описании В. Секретова (См.: Общевойсковые ведомости. 1875. № 11).

Коршун.

Из толпы детей человек в 20 и более избираются трое: матка, коршун и красная девица, остальные носят название детей. Игра начинается тем, что за матку цепляется красная девица, а за нее дети -один за другим цепляются сзади за пояс или за платье своего товарища так, что из играющих составляется длинная вереница, имея во главе матку. Коршун тут же садится на землю и взявши палочку роет ямку, матка с детьми ходит вокруг него и спрашивает: «Коршун, коршун, что делаешь?».
– Не слышу.
– Ну, завали тебя вовсе, — желает ему матка. И так до трех раз на вопрос «Что делаешь» — коршун отвечает «Не слышу». В четвертый раз на тот же вопрос он отвечает: Читать далее

Обычаи и обряды Мечетинского юрта (Свадьба).

утро в станице Мечетинской холст мастло Ю.Царев

Утро в станице Мечетинской (холст, масло) Ю.Царев


Своеобразие донских обрядов и обычаев по станицам и хуторам отмечали Х.И. Попов, В.Д. Сухоруков, С. Номикосов. Связано это было с тем, что заселение различных частей области Войска Донского происходило неравномерно разными этническими потоками: русским, украинским, казачьим населением, что и порождало своеобразие в обрядовой и ритуальной практике. Одним из таких районов выступает юг бывшего Черкасского округа, где расположена станица Мечетинская. Читать далее