Фильм «Дон.Картина мира» 2018 г.

Фонд имени священника Илии Попова представляет фильм Олега Гапонова «Дон. Картина мира», получивший главный приз в номинации «Локация» на всероссийском фестивале документального кино «Россия вдохновляет» в 2018 году. В фильме вы увидите, как в представлении донских казаков открывается перед нами удивительный мир, который на протяжении не одной сотни лет является фундаментом их этнического самосознания и культурного своеобразия.

Фильм «Дон. Картина мира» получил приз на Фестивале фильмов о туризме и путешествиях.

IMG_8069

У нас радостная новость! Фильм «Дон. Картина Мира» над которым мы трудились многие годы, заработал свой первый кинофестивальный приз!

Победа в номинации «Локация» Фестиваля фильмов о туризме и путешествиях «Россия вдохновляет!» В конкурсе участвовали более двухсот фильмов из пятидесяти регионов России. Это первая наша серьезная победа и мы ей очень гордимся.

Бегущая по стволу дерева ящерица и притаившийся в зарослях камыша волк,
благородный олень и шашка, мерцающая серебром ножен на стене…
перед нами открывается удивительный мир, который на протяжении сотен лет,
является фундаментом этнического самосознания и культурного своеобразия донских казаков.
Вот и у вас есть возможность погрузиться в этот мир, и немного изменить свой взгляд на окружающую нас версию реальности.

ДОН. КАРТИНА МИРА. Режиссер О.М.Гапонов. Ассоциация Шермиции.

СЕМЕНЦОВ М.В. (КРАСНОДАР) ЛЕЧЕБНЫЙ ОБРЯД В КОНТЕКСТЕ СИМВОЛИЧЕСКОГО ОСВОЕНИЯ ПРОСТРАНСТВА КУБАНСКИМ КАЗАЧЕСТВОМ (ПО МАТЕРИАЛАМ ПОЛЕВЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ 1993 ГОДА НА ТАМАНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ).

 

коллаж

В ходе работы экспедиции был зафиксирован лечебный обряд, имеющий широкую аналогию в полевых этнографических материалах, собранных автором в 1983 – 2000 гг. и дореволюционных источниках. Часто болеющего ребенка «продавали» кому-нибудь из соседей. «Если вжэ  так  болие, раньше до бабок обращалысь. Бабка прыйдэ й скажэ: «Цэ надо у викно прода кому-нэбудь… Кого-нэбудь пидговорить, пусть прыйдэ, купэ. Тока кризь викно. Вы подастэ и скажытэ: «Там я ось продаю ребенка». А вин тода спрашуе: «А сколько вам давать?» – «Да я цину нэ буду вставлять. Скикэ вы дастэ». Тоди вин бырэ рыбенка там, особенно шоб мужык, а деньги дае в окошко матэри. Вин йийи тут подэржэ, подэржэ и возвращае обратно матэри [через дверь – М. С.]. Бувае поправится… Денег хто скикэ даст. Ребенок када выростэ, його щитае як вторый свий отец» [Булах Мария Савустяновна, 1909 г. р.] (1).

По мнению Н. И. Бондаря инсценировка продажи часто болеющего ребенка у кубанских казаков имела целью «обмануть болезнь, отвести ее от ребенка» (2, с. 26). В. В. Воронин, анализируя некоторые лечебные обряды кубанских казаков, включает этот обряд в комплекс обрядов «перерождения», к которым он относит «перепекание», «продажу», «выметание на сор»  ребенка и некоторые другие, суть которых, по его мнению, заключается в «уничтожении» образа больного ребенка и получения нового» (3, с. 41).

Нам представляется, что ритуально-магические действия, осуществляемые при «продаже» ребенка имеют символической целью (в своей архетипической основе) изгнание–удалениеболезни из тела ребенка, сам обряд носит очистительный характер, а говорить о нем как об обряде «перерождения» [по терминологии В. В. Воронина] можно в контексте  ритуальной смерти и нового рождения ребенка, при котором происходит его исцеление («покупатель» больного ребенка становится для него «вторым отцом», а в инварианте, приведенном в статье Н. И. Бондаря «покупатель» одевает на ребенка крестик и становится его крестным отцом).

Изучая архаичное мировоззрение (пусть в его рудиментарных формах) мы не можем обойти «капитальную индоевропейско-славянскую культурную оппозицию» свое / чужое, которое открывает собой «целый ряд еще должным образом нераскрытых аналогичных импликаций, пронизывающих культуру» (4, с. 157). «В самых общих чертах свое – принадлежащее человеку, освоенное им; чужое – нечеловеческое, звериное, принадлежащее богам, сфера смерти» (5, с. 4). По мнению Б. А. Успенского, именно потусторонний мир является источником целительной и плодоносящей силы (6, с. 66). Вполне естественно с этой точки зрения, что герой волшебной сказки отправляется в тридесятое царство, «чтобы получить… власть над жизнью и смертью, над болезнью, над исцелением» (7, с. 268). Этим же объясняется и использование для лечения атрибутов, связанных с покойником, погребальным обрядом, могильной землей, костями мертвеца и проч. (См. напр.: 8). Как отмечал О. Н. Трубачев, глубоко укоренились воззрения. согласно которым в тот мир переправлялись через воду (4, с. 173). Представления о том, что вода отделяет земной мир от загробного и служит границей, которую преодолевает душа на своем пути к «тому» свету, известно многим народам (9). Но существуют и другие «каналы связи» (по терминологии А. К. Байбурина), которые принадлежат сразу двум мирам. Они призваны и запирать границу и открывать ее в случае необходимости, в зависимости от типа ритуала. К такого рода границам, помимо прочих, относятся окна и двери.

У некоторых европейских народов (скандинавов, немцев, западных славян, украинцев) имеются поверья и былички о подмененных детях. «Суть их состоит в том, что некие мифологические существа крадут маленьких детей и подбрасывают вместо них своих, которые отличаются особой крикливостью и плохим сном» (10, с. 72). В ритуально-магических способах лечения, в данном случае, на первый план выступает идея обмена между человеком и иным миром; при лечении ребенка от детской бессонницы у южных славян (сербов, болгар), у румын и у восточных славян, главным образом украинцев, присутствует мотив передачи детского плача / болезни ребенку мифологического существа.

В лечебно-магических обрядах «продажи» ребенка для урегулирования нарушений, вызванных вторжением сил чужого мира (болезнь), применяется ритуал, направленный на ее уничтожение (выдворение за пределы своего мира). Результат достигается установлением равновесия между своим и чужим миром, путем обмена, сущностная характеристика которого носит амбивалентный характер. Окно и дверь играют в обряде важную роль: как мы знаем, в восточнославянской мифоритуальной традиции они стоят в одном семантическом ряду с «другими каналами связи» и в контексте ритуала связаны с получением «исцеления». Через границу (в данном случае это окно и дверь) ребенок попадает в мир мертвых и рождается в новом качестве (исцеленным, свободным от болезни, которая возвращается в свой мир). Символическое рождение ребенка отмечается ритуальными маркерами (одевание на шею крестика «покупателем», который становится крестным / вторым отцом ребенка). Происходит обмен между своим и чужим миром, при этом в качестве «вещей» обмена, который должен способствовать установлению нарушенного равновесия выступают здоровье и болезнь, или же осуществляется обмен детьми (при случаях «подмены» ребенка). В традиционном мировоззрении ситуация исцеления (уничтожения, изгнания болезни) связана с максимальной синкретичностью образов и недифференцированностью утилитарного и сверхъестественного. Символическая смерть / рождение ребенка, при котором происходит уничтожение болезни, находит аналогию в русле самых различных культурных традиций, в которых потусторонний мир соединяет функции подателя жизни и властелина смерти.

Существует детальное описание обряда «запекания» ребенка от сухотки, сделанное одним из дореволюционных бытописателей, которое завершается «продажей» ребенка, причем знахарка забирает его на ночь, а затем возвращает матери (11). «В глухую полночь, когда печь простынет, одна из баб остается с ребенком в избе, а знахарка выходит во двор. Окно в хате должно быть открыто, а в комнате темно.

– Кто у тебя, кума, в избе? спрашивает со двора знахарка

– Я, кума – (называет себя по имени)

– Более никого? продолжает спрашивать первая

– Не одна, кумушка, ох не одна; а прицепилась ко мне горе-горькое, сухотка поганая

– Так ты ее, кума, выкинь ко мне! советует знахарка

– Рада бы бросить да не могу, слышится из избы

– Да почему?

– Если выкину ее поганую, то и дите-чадо прийдется выкинуть: она у нем сидит

– Да ты его, дите-то, запеки в печь, она и выйдет из него, слышится совет кумы».

После этого ребенка кладут на лопату для выпечки хлеба и помещают в печь.

Знахарка, бывшая во дворе, обегает вокруг дома и, заглянув в окно, спрашивает:

« – А что ты, кума, делаешь?

– Сухотку запекаю <…>

– А ты, кума, смотри, не запекла бы и Ваньку

– А чтож? – отвечает баба, и Ванькю не пожалею, лишь бы ее, лиходейку, изжить

– Ее запекай, а Ваньку мне продай».

Затем знахарка передает в окно три копейки, а мать из хаты подает ей на лопате дитя. Это повторяется трижды, знахарка, обежав хату и каждый раз через окно возвращая ребенка матери, ссылается на то, что он «тяжеловат». «Ничего здорова, донесешь» – отвечает та и снова передает на лопате дитя. После этого знахарка уносит ребенка домой, где он и ночует, а утром возвращает его матери.

Из ритуального диалога между матерью ребенка и знахаркой очевидно следует доминантная направленность обряда «запекания» на реальное изгнание болезни, «сидящей» в ребенке, что перекликается с некоторыми лечебно-магическими приемами народной медицины у кубанских казаков, ориентированными на реальное изгнание болезни из тела больного при помощи огня, пепла, дыма (12). Однако печь как символ «чаще всего включается в «тексты», направленные на предсказывание / узнавание или ликвидацию ущерба для восстановления нормального (т. е. первосотворенного) хода событий» (13), но она может рассматриваться и как детородный символ, помещение в печь больного ребенка, видимо, символизирует акт повторного рождения. Продажа ребенка знахарке есть способ разлучить его и болезнь, к тому же уничтожение сухотки (судя по диалогу) будет продолжено, дитя передается на ночь «ритуальному специалисту», обладающему способностью к общению со сферой чужого и способной превращать своих в чужих (и наоборот), что и происходит в данном случае.

В недифференцированном по признаку здоровье – болезнь потустороннем мире, традиционное сознание видит порождающее начало, и символическая смерть / изгнание болезни трактуется как повторное рождение ребенка. Временное исчезновение, небытие, сопоставимы с символической смертью и реализуются в обряде как акт «продажи» ребенка. Возвращение ребенка (с соблюдением ряда инициально-очистительных норм) в семью символизирует его новое рождение. Получение здоровья, исцеление оказывается возможным, согласно мифоритуальной традиции, благодаря потусторонним силам, уничтожающим / принимающим обратно болезнь.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Материалы этнографической экспедиции Отдела традиционных национальных культур Краевого научно-методического центра культуры (1993 г.) в Темрюкский район Краснодарского края. Науч. рук. экспедиции Семенцов М. В. Фономатериалы хранятся в личном архиве автора.
  2. Бондарь Н. И. Традиционная духовная культура кубанского казачества (конец XIX – первая половина XX вв.) // Традиционная культура и дети. Краснодар, 1994.
  3. Воронин В. В. Лечение «испуга” как обряд перерождения // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1996 г. Дикаревские чтения (3). Краснодар, 1997.
  4. Трубачев О. Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М., 1991.
  5. Байбурин А. К. Ритуал: свое и чужое // Фольклор и этнография. Проблемы реконструкции фактов традиционной культуры. Л., 1990.
  6. Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982.
  7. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946.
  8. Семенцов М. В. Мертвец-врачеватель (оригинальная ветвь народной медицины кубанских казаков // Новые материалы по этнографии кубанских казаков. Краснодар, 1993.
  9. Менцей М. Славянские народные верования о воде как границе между миром живых и миром мертвых // Славяноведение. 2000. № 1.
  10. Агапкина Т. А., Топорков А. Н. К реконструкции праславянских заговоров // Фольклор и этнография. Проблемы реконструкции фактов традиционной культуры. Л., 1990.
  11. Кубанские областные ведомости. 1901. № 158.
  12. Семенцов М. В. Состав народных медицинских знаний кубанских казаков в XIX – начале XX веков // Фольклорно-этнографические исследования этнических культур Краснодарского края. Краснодар, 1995.
  13. Бондарь Н.И. К вопросу о системных связях в традиционной культуре // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1996 год. Дикаревские чтения (3). Краснодар, 1997.

 

Семенцов, М.В. Лечебный обряд в контексте символического освоения пространства [Текст] / М.В. Семенцов // Мир казачества : сборник научных трудов.– Краснодар, 2006. – Вып.1. – С.129-134.

 

Ярлыкапов А.А. Образ ногайского казака в фольклоре: жизнь, мораль, доблесть.

596d878e1136c

  1. Песни ногайских казаков как уникальный фольклорный источник

Ногайцы являются одним из народов, внесших большой вклад в формирование разных групп казаков на раннем этапе. Казаки как явление были обыденным делом для средневековых ногаев; они упоминаются в исторических документах, активно участвуют в разнообразных событиях политической истории, а уже в новое время даже предпринимались попытки создавать казачье войско среди самих ногайцев.Неудивительно, что ногайский фольклор испытал большое влияние казачьей тематики. Есть произведения известных ногайских поэтов-казаков, среди которых видное место занимает Досманбет Азовский (жил на рубеже 15-16 веков). Многие их произведения из казачьего цикла были разобраны народом на пословицы и поговорки, морально-этическая составляющая которыхстала образцом для простого народа.

Одно из центральных мест в песенном фольклоре ногайцев занимают так называемые «казак йырлар» — песни казаков, широко бытовавшие ещё в конце XIX — начале XX веков. Они как правило без авторства, но многие песни казаков испытали влияние творчества именитых ногайских поэтов-казаков.

Песни ногайских казаков давно привлекают внимание исследователей. Они в основном изданы на языке оригинала, частично переведены на европейские языки, в частности, на немецкий язык. Огромной проблемой является то, что они практически не переведены на русский язык. Например, в 1883 году в городе Санкт-Петербурге преподаватель Восточного факультета императорского Санкт-Петербургского университета Магомед-Эфенди Османов издал хрестоматию «Ногайские и кумыкские тексты»[4]. Книга предназначалась в первую очередь для студентов; этим, видимо, объясняется ее малый тираж и то, что тексты в ней даны на языке оригинала в арабской графике, а русский перевод отсутствует. Сборник Османова довольно быстро проник в ногайскую среду (и это при том, что он сразу же превратился в библиографическую редкость; даже Российская Государственная Библиотека располагает лишь микрофильмом довольно посредственного качества). Известный тюрколог П.А. Фалев в своем докладе о произведениях народного творчества ногайцев отмечал, что «последнему нанесен жестокий удар проникновением к ногайцам известного сборника ногайско-кумыкских текстов Мухаммеда Османова. Этот сборник пользуется среди них популярностью. Напечатанные там сказания и песни выучиваются наизусть, и закрепленный таким образом текст народного произведения не развивается дальше»[5, с.V].

1381181679_cherkesy

Сборник Османова состоит из 174 страниц, 105 из которых занимает ногайская часть, которая называется «Нагайское наречие. DialectedeNahai». Она включает следующие разделы: I. Поговорки. II. Песни. III. Песни нагайских казаков. IV. Предание о Нариге и Чуре Батыре. V. Предание о Тохтамыш-хане. VI. Предание о мирзе Мамае. VII. Предание о Адыль Султане Крымском. VIII. Песни ногайских казаков. IX. Предание об ЭрюАмед сын Айсула. X. Предание о Эсен-Булате.

Текст набран не в северокавказской традиции, в которой обычно присутствуют огласовки, а в татарской письменной традиции, без огласовок. Отсутствие огласовок затрудняет чтение, зачастую допустимо двоякое толкование написанного слова. Еще один большой недостаток — это практически полное отсутствие знаков препинания. Много в текстах устаревших, ныне не употребляемых слов, что говорит об их древности и косвенно подтверждает средневековое происхождение песен казаков. Слова, смысл которых не могут установить даже старики, приходится отыскивать в разных тюркских словарях. Тексты весьма своеобразны в лингвистическом отношении, что требует отдельного кропотливого исследования. Опыт такого исследования предпринимался ногайским филологом Ю. Каракаевым[См., например: 2; 3]. В частности, зафиксированные в разных публикациях песни казаков передают характерное «джокание», в то время как в современном литературном ногайском языке полностью преобладает «йокание».

Интересна также другая публикация: в 1991 г. в Хельсинки вышел сборник “Cumucica&Nogaica” [6]. Это комментированная публикация текстов с переводом на немецкий язык. В ногайской части сборника имеются и переведённые Харри Халеном 13 песен казаков из собрания финского исследователя уральских и алтайских языков Густава ЙонаРамстедта, это пока единственный известный научный перевод ногайских песен казаков. С грустью приходится констатировать, что научного перевода на русский язык до сих пор не сделано. Бессистемно «казак йырлар» также опубликованы на ногайском языке в различных сборниках, без соответствующих лексических пояснений и комментирования, что делает эти публикации в значительной мере бесполезными и непонятными даже для самих современных носителей языка.

Уникальные ногайские песни казаков, хоть и могут рассматриваться как фольклорные произведения, в то же время являются богатейшим историческим источником, могущим внести вклад в исследование ранней истории казачества. Очень интересен, например, раздел VIII из сборника Османова, названный «Песни ногайских казаков», поскольку здесь, в отличие от казачьих песен, представленных в третьем разделе, большинство текстов имеет своего автора, который называет себя в начальных строках песни. Это известные ногайские казаки, батыры и поэты Досмамбет, Мусевке и другие. Уже упомянутый выше П.А. Фалев считал, что «так называемые, “казацкие песни” (казак џырлары) вполне подходят по своей форме к песням об Идиге и др. богатырях. Но их нельзя отнести к эпосу, так как в них поется вообще о “казаках”, и они не имеют личного героя»[5,с.VI]. Поскольку в песнях ногайских казаков, представленных в восьмом разделе, уже появляется личный герой, поющий в основном о себе и своих переживаниях, то они становятся еще ближе к произведениям героического эпоса. Возможно, именно поэтому составитель сборника и счел необходимым отделить их от других казачьих песен в отдельном разделе. В этом свете вполне допустимо, что песни ногайских казаков являют собой живой пример формирующегося эпического произведения. Во всяком случае, исследование специалистов-филологов могло бы внести ясность и в этот вопрос. Думается, такой уникальный случай, когда специалист имеет возможность изучить на живом примере один из этапов формирования эпоса, не столь широко распространен.

Иными словами, крайне важно было бы подготовить научное издание перевода песен казаков на русский язык, с вводной статьёй и комментариями, поскольку наряду с чисто филологическим интересом этот фольклорный материал крайне важен для понимания формирования казачества, ведь это «первичное» казачество (по выражению известного ногаеведаГрибовского [1, с.108])заложило много основ современного казачества.

  1. Казак: жизнь

Судя по фольклору, выбор казачьей доли, как правило, происходит не добровольно. Стать казаком ногайца вынуждают тяжёлые жизненные обстоятельства. Основная идея ухода в казаки — это стремление к восстановлению социальной справедливости, которой ногаец лишился в силу тех или иных обстоятельств в своих родных кочевьях.

Вот что поется в одной из песен: «Дитя хорошего отца ты не принижай, С плохими ты его не равняй. Если дитя хорошего отца ты будешь принижать, С плохими будешь ты его равнять, То обидится он, станет бродить (по чужбине). В таком случае, в такой день, Счастье свое будет в дали искать он» (здесь и далее подстрочный перевод мой – А.Я.)[4, с.13, песня №22].

Справедливость достигается через месть тем, кто вынудил ногайца уйти казаковать, а также через накопление больших богатств, которые позволяют единицам из них вернуться с триумфом в родные кочевья. Казак — такой же кочевник, что и его соплеменники, и основное богатство, которое он знает — это скот. Его он добывает в войне и в набегах, иного источника богатства казак не знает. В то же время фольклор не рисует казака хищником и не прославляет набеги. Напротив, прославляется тяжкий труд, рассказывается о том, как тяжко казаку даются средства для жизни.

Воровство в фольклоре осуждается однозначно. Вот что поет казак: «Оказывается, казак так говорит: Воровато ползая, Много плохого делал я. Никакой пользы от этого я не получил. Тогда дошло до меня, Что воровать – это плохо. Подружился я с плохим, Он не дал мне воли в делах, Уже ничего не могу поделать, Коль он стал моим компаньоном»[4, с.10, песня №10].

Казаку очень тяжело сохранять с таким трудом нажитое имущество, ему приходится стеречь свой скот от неприятеля и днём и ночью. Расстаться со скотом казака могут заставить только исключительные условия. В песне об этом поется так: «Не кочуя в далеких краях, люди не разбогатеют, Пока среди народа у тебя славы нет, она не возрастет, Пока не будет трудностей, легко не будет, Без труда казак скота не приживет. С прижитым своими руками скотом, Казак не расстанется, пока не станет трудно»[4, с.9,песня №4].

Казаки сбиваются в ватаги, в которых им легче обороняться и сохранять имущество. Песни подчёркивают верность спутников казака, и проклинают предателей.

Свобода дается казаку очень дорого. Казачья жизнь — это вольница, но она полна лишений и, как правило, весьма кратка. «Где голова казака лежать не оставалась?» — задается казак вопросом в одной песне. Ногаец-казак — непревзойденный воин, поскольку он воюет исключительно для себя и за себя. Он не знает отступлений, верен своим соратникам. Его поражение — это гибель, иными словами исход битвы — либо победа, либо смерть. Фольклор довольно подробно описывает его вооружение, среди которого ценятся «железная рубашка», т.е. кольчуга, и кинжал. Неразлучный спутник казака — его конь, в фольклорных источниках именуемый исключительно «аргамак». Жизнь казака и его лошади мистическим образом связаны, гибель казака и лошади практически происходит одновременно.

Образ казака, как его рисуетфольклор, рыцарский. Как и положено рыцарю, у него есть дама сердца, которая ждет его вдали. Часто это жена, но это может быть и любимая девушка. Он добивается ее своими военными подвигами и успехом в охоте, знаком ее благосклонности является заслуженный казаком поцелуй. Романтический образ дамы ещё больше подчеркивает воинский образ казака.От дамы сердца он ожидает верности, того, что все ее 32 застежки будут расстегнуты только им, и никем иным. Казак поет: «Оказывается, казак так говорит: Крымская дорога, по которой казак скакал, Пусть не снегом, а льдом покроется. Дома оставшиеся красавицы наши, Пусть не спят, а чутко лежат. Пусть не расстегивают на груди Свои тридцать две пуговицы…»[4, с.13, песня №23].

Женитьба на даме сердца также достигается через воинскую и охотничью удаль. Казак поет: «Разве казак не говорит: Из дикого леса газель убежит краями, За ней казак поскачет, аргамака погоняя. Погнавшемуся за ней казаку, Аллах даст (добычу), оказывается. Красный алтын, белую деньгу по краям пришившую, Такому казаку Кто же не выдаст Луноликую хорошую, Солнцеликую красавицу, За белы локти подведя?»[4, с.11,песня №14].

  1. Казак: мораль.

Высшая черта, которую ценит казак — это верность. Вообще казачья мораль предполагает четкую дихотомию хорошее-плохое, здесь нет никаких полутонов. Ногайский фольклор полон песен, пословиц и поговорок «казачьего» цикла, довольно последовательно проводящих и описывающих эту мораль. Причём хороших мало, а плохие описываются как «сбивающиеся в группы и замысливающие плохое» (это одно ногайское слово «куьйменълескен»). Естественно, казак представляет собой образец хорошего. Даже его разбой оправдан, поскольку он отбирает скот и воюет исключительно с «плохими». А вообще песни воспевают, как уже было сказано, тяжкий труд казака. Казачья мораль также осуждает накопительство и подчеркивает равенство, для кочевников, собственно, и характерное. Во многих песнях осуждается как бесполезное накопительство, говорится о мимолетности богатства. В песнях говорится:«Ешьте и пейте из того, что дал Бог, то, что написано каждому на роду, не изменишь»[4, с.15,песня №29].

Казак очень трепетно относится к своей репутации, он не терпит никакого сравнения с плохими. Одна из песен говорит, что казак никогда не успокоится, пока не восстановит свое доброе имя[4, с.11,песня №13].

  1. Итоги.

Таким образом, ногайский фольклор дает нам богатый и насыщенный материал, который может быть использован как дополнительный источник для изучения образа жизни и воинской культуры «первичного», тюркского казачества. Интересно, что девиантная группа казаков, которая нарушала все принципы существовавшего тогда общества, стала источником основ морали, принятых позже им как идеал. Львиная доля фольклора, отражающая эти основы, имеет корни в творчестве ногайских казаков.

Список литературы

  1. Грибовский В.В. Ногайское казачье войско // Средневековые тюрко-татарские государства. 2016. №8. С.108-129.
  2. Каракаев Ю.И. Устаревшая лексика ногайского языка (По материалам фольклора) // Проблемы истории карачаево-балкарского и ногайского языков. Черкесск, 1989. С.27-35.
  3. Каракаев Ю.И. Языковые особенности ногайского героического эпоса «Предание о Тохтамыш-хане» («Эдиге») (на материале М.Османова) // Языки, духовная культура и история тюрков: традиции и современность. Труды международной конференции в 3-х томах. Июнь 9-13,1992, г.Казань. Т.2. М.: Инсан, 1997. С.167-169.
  4. Османов М. Ногайские и кумыкские тексты. СПб.,1883. 289 с.
  5. Фалев П.А. Записи произведений народной словесности у ногайцев Ставропольской губ. в связи с ранее опубликованным материалом [Реферат доклада на заседании 26 февраля 1915 г.] // Записки Восточного отделения Русского археологического общества. Т.XXIII. Вып.3-4. Пгр.,1916.- с.V-VI.
  6. Cumucica&Nogaica / G.J. Ramstedt’sKumyk materials edited and translated by EmineGürsoy-Naskali; &G.J. Ramstedt’snogajischeMaterialienbearbeitet und übersetzt von Harry Halén. Helsinki, 1991.

ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАНО: Война и воинские традиции в культурах народов Юга России (VI Токаревские чтения). Материалы Всероссийской научно-практической конференции (г.Ростов-на-Дону, 4-5 мая 2017 г.)/Отв. ред. к.и.н. А.Л.Бойко, д.и.н. Д.В.Сень, д.ф.н. А.В.Яровой.- Ростов-на-Дону: Изд-во Альтаир, 2017. С.15-21.

При перепечатывании ссылка на сайт dikopole.com обязательна

А.В.Яровой. «Фигуры воспоминаний» Донских степей.

 

Калмыцкая степь

Последние несколько лет мы все чаще слышим о казаках, как о ревнителях нравственности, хранителях отечественных скреп. Подчас новости, освещающие их вдохновенную активность, отзываются откровенным абсурдом. Чтобы разобраться, кто же такие современные казаки, «Дискурс» обратился к историку, этнологу, социологу и культурологу, кандидату социологических и доктору философских наук, доценту Азово-Черноморского инженерного института Андрею Яровому.

Холодный выдался нынче май. Да еще астраханец выхолаживает последнее тепло, которое душа пытается сохранить, зябко кутаясь в старую, видавшую виды бурку. Того и гляди сорвется с места и понесет ветер душу, словно это и не душа человека, а какой-нибудь избежавший печной топки курай… Май у меня месяц печальный. Вот уж второй десяток заканчивается, как пошла моя бабушка грехи сдавать на Турчановку – так погост называется в наших Задонских степях, видимо, в память о находившемся здесь хуторе казака Турчанинова. Пошла и пошла, словно вышел человек на улицу, забыв закрыть за собой дверь. «Здесь недалече – за реку-то только перейти, да на курган подняться – вот и жилье тебе, до Второго пришествия», – говорили старики. Жилье это временное, дорога от него Батиевым шляхом тянется к старым нашим небесным станицам, а там уже все свои поджидают…

Ушедшие от нас оставляют невидимые связи, соединяющие нас с прошлым, дающие нам осмысленность существования, и эта испещренная балками, речушками и курганами степь, начинает говорить с нами понятным языком, если мы различаем в ее очертаниях некие, как сказал бы М. Хальбвакс, фигуры воспоминаний. Оживший культурный ландшафт и является тем, что формирует нашу идентичность, да так прочно, что и многословие всей системы школьного образования не в состоянии ее изменить.

Поэтому удивительно иногда слышать рассуждения неких историков, что казаки – это социальная группа… сословие… что они суть бежавшие от гнета боярского вольнолюбивые и пассионарные русские люди… собрались во единое братство, с архаичной военной демократией… всего и не перечислишь, что только ни говорят кандидаты и доктора. Одних только гипотез происхождения казаков называют около сотни…

А что же сами донские казаки? Что они говорят о своем происхождении? Почему они упорно не желают называться великороссами или русскими? Как, собственно, и украинцы для них не являются родственниками. В конце XVIII века говорили донцы А. Ригельману, что русские мы по вере, но не по природе: «Казаки от казаков ведутся», – гордо говорят Штокману воинственные станичники после драки со слободскими хохлами в «Тихом Доне» Шолохова. Эта аксиома сегодня будоражит умы обывателей, привыкших видеть «неоказаков» – ряженных, кричащих «люба!», громящих выставки, бьющих оппозиционеров… но не об этом «казачестве» моя речь.

Читать далее

О природе одежды некрасовских казачек на основе сопоставления с костюмным комплексом донских казачек XVIII века.

w_4de4e601

…вот они люди XVII и XVIII века, с их понятиями и привычками, живьем передо мною, в этом археологическом музее тихого-вольного Дона, называемом Майносом.

В. Иванов- Желудков 1866

Восстание под предводительством Кондратия Булавина стало причиной раскола среди донских казаков. Желание царя покорить казаков, жестокость его воевод стали причинами ухода донских казаков за Кубань, а позже в Турцию. Сотни лет жили некрасовцы за пределами Родины, храня историю, культуру и традиции донских казаков: «Двести лет ф Турсии пражыли, а к туркам мы ни прилучилися. Мы платю сваю ни смянили и язык ни пъаламали. Наша адежачка зълатая, нигде такова платя няма. Мы ие блюли, саблюдали. Мы мущинам рубахи атшывали, шыринки кистили. Етат абрядак старинная, з Дону прийденай». (М.Р. Саничева).[1]

После долгих скитаний по Кубани, Дунаю и Турции, потомки некрасовцев переселились в Ставропольский край, где и проживают доныне. Сохраненная ими культура донских казаков привлекает немало внимания ученых, исследователей, фольклористов и обычных людей и часто вызывает разночтения, споры и даже мифы.

Исследование женского национального костюма представляет особый интерес, поскольку он, как правило, наиболее консервативен и богат различного рода деталями. Самое распространенное мнение о природе костюма некрасовцев сводится к его верхнедонскому происхождению, второе – турецкому влиянию. В обоснование первого вывода приводятся доводы о рогатости головных уборовверховых и некрасовских казачек, османское заимствование обосновывается необычностью и пестротой одежды.Тем не менее, подробное изучение костюма некрасовских казачек привели меня к иным выводам, которые нашли свое подтверждение и в устных народных преданиях некрасовцев и иных исторических свидетельствах.

Одежда некрасовских казачек.

Яркая, колоритная, самобытная одежда некрасовских казаков не остается без внимания тех, кто когда-нибудь ее увидел. Неповторимая цветовая гамма и необычный фасон выделяют этих людей из любой толпы. Порой, глядя на них, думаешь, что какой-то ученый, наконец, изобрел машину времени и перенес их к нам из начала XVIII века, чтобы мы не забывали о том, что нужно сохранить и передать следующим поколениям.

Путешественники и общественные деятели XIX века, бывавшие у некрасовцев в станице на Майносе, приходили к общему выводу о том, что некрасовки сохранили архаичные черты женских костюмов донских казачек. [2]

fysjvfi2xwa

Рогатая кичка некрасовских казачек. Выставка «Серебряная кладовая» (Россия, Ростов-на-Дону, 2015)

Смирнов Я.И.  описывал костюм казачек так: «… Наряд был поистине оригинален: на голове высокая «кичка» о двух рогах золотной парчи под желтым шелковым прозрачным покрывалом, накинутым поверх рогов, волоса надо лбом и на висках подвиты; с кички около ушей спускаются подвески из серебряных цепочек с разнообразными подвесками; на шее мониста, борта ватной кофты с короткими рукавами обшиты тонкими серебряными монетами, с большими дутыми пуговицами посредине. Три больших выпуклых серебряных бляхи… украшают пояс, к средней бляхе еще приделаны привески из монет. Из-под коротких рукавов ватной кофты спадают непомерно длинные рукава нижней одежды, расширяющиеся на концах; полосатый передник и новые красные сапоги заключали этот оригинальный наряд, о сходстве которого с древнерусским мы судить не беремся, но никакому сомнению подлежать, кажется, не может, что этот наряд остался неизменным со времен ухода некрасовцев с Дона».[3].

Основной одеждой некрасовских казачек является балахон, который представляет  собой кафтанчик, то есть верхнюю распашную одежду длиною выше колен, с короткими рукавами с наставками из цветных лент, на подкладке, надеваемую поверх рубахи[4]. Застегивался балахон на пуговицы и воздушные петли от горловины до пояса. Количество пуговиц превышало количество петель за счет декоративных дутых металлических пуговиц, которые служили лишь украшением.[5]Теплый стеганый балахон назывался сарафаном[vi].

Под балахоном некрасовские казачки носят рубахи, длиной до середины икр. Рубахи казачек состояли из нескольких частей: чефлика – лифа, подола – юбки,подоплеки – воротника и рукавов, в свою очередь состоящих из лыла – узкой части и широкой на сборке с манжетами на концах. Низ подола рубахи обшивался красной тканью. Юбок как отдельного предмета одежды казачки не знали, зато носили под рубахой и портки – длинные и короткие женские панталоны.[7]

Поверх балахона казачки носили фартук — завеску, по подолукак и рубаха обшитый тканью контрастного цвета. Сзади за веревочку заправлялись мутозики — завязки из разных кусочков тканей с пушистой кистью из разноцветных шерстяных нитей.[8]

pogjfllxsiw

Костюм некрасовской казачки: рубаха, балахон, завеска, площи, дутые пуговицы, жерелок, пояс кулан. Выставка «Серебряная кладовая» (Россия, Ростов-на-Дону, 2015).

Неотъемлемым элементом костюма некрасовок являются украшения.

Путешественник В.И. Кельсиев (Иванов-Желудков) описывал украшения некрасовской одежды так: «Грудь сарафана была унизана турецкими серебряными монетами всех величин, от бешлыков величиною в целковый до двадцаток величиной в гривенник; монеты были расположены симметрично и с большим вкусом. На Аграфене висело монет по меньшей мере рублей на двадцать, а сколько висело на одной девушке, которую я встретил на улице на другой день, я и сказать не умею. У нее монеты были вплетены в косу, так что когда она шла, то слышался звон, кроме того, грудь была положительно покрыта монетами, как серебряным панцирем.» [9]

К сожалению, во время переезда некрасовцев в СССР турецкие власти изъяли у них все украшения, представляющие художественную ценность и изготовленные из драгоценных металлов.[10] Лишь некоторые сохранились в музейных коллекциях. Всего один балахонный комплекс некрасовки, представленный на выставке «Серебряная кладовая» в Ростовском краеведческом музее, содержит полный комплект украшений.

Так на груди балахона по сторонам бортов располагались площи — монетные подвески и дутые металлические пуговицы. Шею украшали аксессуары из монет, нашитых на ткань, называемые жырелак(или шестаки́ – то же самое, но из русских старинных монет), и нанизанных на нить – монисто.

Для подпоясывания казачки использовали несколько разновидностей поясов:

Катаур — женский пояс из гаруса с металлической бляхой с изображением птицы Феникс. Кулан — женский пояс из гаруса с махрами на концах. Куланом также называли металлическую пряжку на катауре. Трубулу´с — широкий и длинный кушак (пояс) с бахромой на концах.[11]

Головные уборы некрасовских казачек представляют особый интерес.

Как и в традициях других народов, головные уборы девиц и женщин значительно разнились. Девочки и девушки на голове носили связку — сложенную в несколько раз полоску ткани оранжевого цвета, раскрашенную бордово-черными полосками, украшенную бисером, монетами, раковинами каури.[12]

Женский головной убор –бабичий– состоял из четырех элементов: каука, шлычки, связки и уруминского платка.

Каук представлял собой валик, который подкладывался к затылку вместе с косами. Поверх прически и каука одевалась шлычка. Шлычка некрасовок выглядела как отрез ткани особой формы с завязками и предназначалась для фиксации прически на голове. Самостоятельным головным убором она не являлась. На шлычку повязывалась связка и покрывалась уруминским платком красно-желтой расцветки, сложенным пополам и одним угломокрученным вокруг головы. Уруминский платок кистили – по одному углу декорировали кисточками из разноцветных нитей и обшивали кружевом. Помимо уруминского платка носили ширинку – небольшого размера нарядный платок.[13]

Особым праздничным головным убором казачки была рогатая кичка. Впервые некрасовские казачки одевали рогатую кичку на своей свадьбе после венчания. В традициях некрасовских казаков, как и в традициях других казаков, великороссов и малороссов, обязательным элементом свадебной традиции являлись обряды, связанные с преображением молодой девушки в замужнюю женщину.

Состояла некрасовская рогатая кичка из нескольких частей: рогов, позатыльника и сороки.

Сначала к голове привязывали тесемками рога – полотняную шапочку с рогами из твердого материала, с затылка привязывали позатыльник, задекорированный монетами, шнуром, каменьями и жемчугом, предназначенный для прикрытия волос. Сверху надевалась сорока в виде обруча, вышитого камнями и жемчугом. Помимо этого, кичка обильно увешивалась металлическими подвесками с монетами: по краям кички – обнизкой, на висках – кутазиками. Завершал головной убор шарф – лента из тонкого прозрачного шелка.Одна из общин некрасовцев в Турции использовала кичку, украшенную серебряными монетами XVIII в., вплоть до переезда в Россию в 1962 г. Этот головной убор являлся, прежде всего, знаком этноконфессиональной принадлежности казачек в иноэтничной и иноконфессиональной стране и, возможно, поэтому так долго сохранился.[14]

Женская обувь некрасовок разнообразна. Мягкая обувь из цветной кожи, сшитая чулком без подметки называлась бахилами или бахилками. Сверху на них одевали котыры – из грубой кожи. («Катыры красная, а етабахилочкижолтинькии, мяфкаи, как пярчатки, ф катырынадяюцца, штоп нимарались»). Кундры – праздничные женские и мужские туфли. Калевры – обувь типа сандалей. Грубую обувь называли хоботами или ходоками, полусапожки ярымбутинами. Летней рабочей обувью были чирики. [15]

Одежда донских казачек

По территориальности и в культурном плане донских казаков принято подразделять на верховых и низовых. Условная граница проходила по городку Верхние Раздоры [16] (впоследствии городок Бебей (Бабий), ныне город Константиновск [17])  и Цимлянской станице [18]. Сосредоточение власти в низовых станицах, разность занятий и промыслов значительно отразились не только на характере и образе жизни казаков, но и их традиционных костюмах. Благодаря более привольной жизни и не столь изнурительному труду, низовые казаки одеваются щеголеватее и изысканнее, костюмы шьют из дорогих цветных тканей, украшают их богато драгоценными и  жемчужными аксессуарами. Образ жизни в низовых станицах напоминает более городской[19]. Верховые казаки «как долго сталкивавшиеся с великороссами, представляют в антропологическом отношении,в массе своей, переходную степень от чисто древне – казацкого типа к великороссам»[20], что отразилось и на их одежде в том числе.

lsmnqn2lxgk

Замужняя казачка в головном уборе, закрывающем волосы, и молодая девушка с плетёной в косу лентой из Черкасска. Гейслер Х.Г. Хемпль Ф. Изображение и описание народов находящихся под управлением Российского императора Александра I

Нижнедонские казачки носят кобилеки (кубелеки), которые представляют собой кафтан длиною ниже колен, из-под которого видны подол и рукава рубахи, а также низ шаровар. Застегивался кубелек на пуговицы только до пояса, вторым рядом пришивались еще одни вислые пуговицы в форме капель или слив, служившие украшением костюма.  Подпоясывался кубелек узорными поясами с камнями, жемчугом и драгоценными металлами и металлическими татаурами.

Головные уборы и прически казачек являются основным показателем статуса казачки. Девичья прическа состояла из одной косы, обозначавшей, чтодевушка пока одна, не замужем. На голове молодые девицы носят таркич(платок), и челоуч– шапка или кокошник, род камилавки из красногобархата, вышитого жемчугом и каменьями. Косу украшал косникиз золотых цепочек и червонцев[21].

Женщины заплетали волосы в две косы и укладывали их на голове особым способом. На прическу одевали высокие повойники «наподобие Гренадерской шапки»[22], утвержденные на голове платком. Повойники были бытовым головным убором, но не богатыми казачками употреблялись и в качестве праздничных. Нарядным убором жен атаманов и старшин была кичка, имевшая форму большой треугольной лопаты. Она вышивалась золотом, серебром, шелками в узор, унизанные дорогими камнями и жемчугом, покрытые белым тонким сальником, и собольи шапки. [23]

Праздничные костюмы казачек дополняли височные украшения из жемчуга  — чикилики[24] и атласная повязка, браслеты базилики (билезики), на груди — перлы[25].

На ногах казачки носили чулки, на них, а иногда и вместо них одевали кожаные чулки, называемые ичитки (ичики) — желтые, выстроченные узорчато серебром или золотом кожаные чулки или сапожки. На ичитки надевали разных цветов сафьяновые туфли.

w_6b7de2aa

Донской казак в обычной одежде и казачка в повседневной летней одежде. Материалы экспедиции И.А. Гюльденштедта, 1787 г. (Из кн. «М.В. Ломоносов и академические экспедиции XVIII века». М., 2011)

Костюм верховых казачек более схож с южнорусской одеждой. Они носили«с двумя рожками посредственные и малые кички, с сороками, шитыми шелками и красною бумажною пряжею, так точно как в Русии деревенские бабы, и также в панёвах и в мужниных кафтанах, лаптях, портнях и сапогах, а летом босиком.» [26]

В начале 19 века распространенной одеждой женщин на Верхнем Донув верховьях реки Бузулукаявляются сукман и сарафаны с высоким цельным нагрудником, узкими проймами, соединявшимися на спине.

Сукман по своей природе является родом туники с короткими узкими рукавами; спереди от ворота короткий прямой разрез на медных пуговицах, называемый пазька, обшитый широкой шелковой лентой по краям. Петли создает цветной шнур по одному из краев пазуки. Ленты и пуговицы бывали иногда и «скрозные до подла». Вдоль подола сукман украшали широкой шелковой лентой обычно красной или синей, а пониже, по самому краю, узеньким, обыкновенно красным шерстяным гърусском, — род тесьмы, плетеной, особым образом на пальцах или на «рашках» (ст. Сергиевская – деревянная рогулька).Подпоясывался сукман широким плетеным, шерстяным кушаком обычно красного или синего цвета.Девушки же до венца ходили в одних длинных рубахах. [27]

Важной частью верхнедонского женского костюмного комплекса является запон или завеска.

Завеска это женский передник (фартук) без нагрудника. «Завескахвартук биз нагруднай части» (ст. Манычская)[28]

За´пон (или запо´н) –род короткого фартука из холста с пришитой небольшой грудинкой и небольшими сборками по шву на талии. Завязывался запон тесемками вокруг талии узлом впереди и вокруг шеи. Запоны были праздничные и расхожие (будничные). Праздничные украшались ткаными узорами — переткаными запонинамивесь чиста ф перетыках»). Подол запонана ½ вершка обшивался синей китайкой или кумачом. Будничный запон был белым, а по низу украшен узорами или менее широкой полосой.

w_4de4e601

Мещанка и казачка в верхнем платье. Материалы экспедиции И.А. Гюльденштедта, 1787 г. (из кн. «М.В.Ломоносов и академические экспедиции XVIII века». М., 2011)

В старину в общем употреблении верховых казаков были лапти и кожаные поршни; ноги обертывались онучами, которые упутывали ремешками или веревкой.

Праздничной обувью считались чирики – туфли с гладкой подошвой и вырезом сверху, носимые на шерстяных чулках как казачками, так и казаками. Грубые белые бумажные или шерстяные чулки молодые казачки носили без подвязок, особым щегольством считались толстые складки на узкой части ноги над щиколоткой. Назывались чулки карпетками или чулапками.

y_716fb2fe

Праздничная одежда женщин Хоперского и Усть-Медведицкого округов (Карта и рисунки к статистическому описанию земли Войска Донского. 1833)

Еще одной праздничной обувью считались кислинъй наварсъныи чирики, то есть туфли, обшитые по краям ремешком из белой кожи. Кисълина это белая невымоченная в дегте кожа, из которой обычно делали сбрую. Позже казачки стали носить праздничные акаймёнъй, то есть обшитый цветной тесьмой башмак.

На волосы замужние казачки одевали шлычку – особого кроя колпачок, который удерживал прическу под головным убором, а поверх нее разного рода платки: колотовочку, казимирку, зануздалку. Помимо упомянутой выше кички с малыми рожками, верховые казачки носили кички с плоским верхом невысоким околышем высотой с вершок. И если кичка с малыми рожками изображена на казачках, занятых полевыми работами, кичка с плоским верхом была праздничной, поскольку шилась из дорогой ткани и украшалась золотным шитьем.[29]

1511

«Историческое сведение о Верхне-Курмоярской станице»// Донские Ведомости, 1860,№12-16; в «Чтениях Моск. Общ. Истор. Древ.»

Особое внимание следует обратить на описание костюма казачек Верхне-Курмоярской,Есауловскойи других станиц Второго Донского округа Области войска Донского, располагавшихся чуть выше Цимлянской. Не смотря на то, что эти станицы относят к верховым, культура народного костюма этих станиц похожа на нечто среднее между вышеописанными комплексами одежды казачек нижнего и верхнего Дона.

Кафтан (кубелек) казачки ст. Верхне-Курмоярской длиной «по колени; ноги прикрывает рубаха. У кубелека на грудях из металла плащи и висячие пуговки; рукава  — короткие, изпод коих висят рубашные широкие рукава.» «Пояса —  из материй, также серебряные татауры. На руках – белезики.» Помимо кубелеков, казачки этой станицы носили сарафаны, которые были похожими на кубелеки, только суконные и без подкладки.

Девушки этой станицы носили головной убор, именуемый перевязкой – шапочку по форме головы, усаженную медными вызолоченными япраками (вероятно металлические гвоздики) и морьянами (алые крупные смолистые бусы). По краям перевязка обшивалась серебристой или золоченой бахромой. Косу, свисавшую из-под перевязки украшали косными украшениями украшениями: лопастниками и мохрами с колокольчиками. Последний из них выглядел в форме треугольной пластины из металла с камнем в центре и подвесками из цепочек с монетами на концах.[30]Упоминание о мохрах записано филологом С. Н.Земцовым в «Словаре казачьих диалектов Среднего Дона (станицыАннинская, Арчединская, Березовская, Етеревская,ИловлинскаяКачалинская, Клетская, Кумылженская, Малодельская, Нижне-Чирская, Перекопская,Пятиизбянская, Раздорская Распопинская, Сергиевская, Сиротинская, Слащевская, Суровикинская,УстьМедведицкая и их хутора) в значении «кисть для украшения», которая служила для декора косы и мутозиков (о них ниже)[31].

«Историческое сведение о Верхне-Курмоярской станице»// Донские Ведомости, 1860, №№12-16; в «Чтениях Моск. общ. Истор.Древ.»

Замужние женщины ст. Верхне-Курмоярской носили на голове кички с высокими рогами. На кичку надевали сороку, высаженную япраками. В районе лба – круг, называемый прямок, вокруг лба до ушей «рогатые висюльки», а с тыла – подзатыльник, вышитый золотом или серебром. К кичке цеплялись нитки, унизанные разноцветным бисером с серебрянными копейками на конце. На висках висят такие же нитки, называемые чикилики. Кичка накрывается сырцовым сальником, свисающим с рог по спине ниже пояса. [32]

Гмелин С.Г., путешествовавший в ст. Есауловской (Средний Дон) в 60е годы 18 века также засвидетельствовал ношение замужними казачками кичек с высокими рогами, которые «торчат вверх более, нежели на фут, весьма крепки и у верхнего конца к переезду несколько изогнуты».

Девушки этой станицы повязывали по лбу широкую ленту, называвшуюся повязкою, которая была «вдвое или в трое, раскрашена разными цветами, обвешена корольками, бисером, малою Российскою серебряною монетою, медными копейками, свинцовою наподобие старинных серебряных копеек сделанною монетою, и другими разными, по возможности каждого украшениями. По обеим сторонам повязки пущены лопасти, на которых висят такие же прикрасы, как на самой повязке. От ходьбы приходят они в движение, и происходящий от того звук показывает в нарочитом отдалении приближение молодой девки.»[33]

Все простые казачки этой станицы носят широкие штаны длиной до пят, сшитые из крашенины.[34]

Шею казачки украшали ожерельником «шириною в вершок с марьянами кругом, а середина усожена серебряною монетою», после вместо него поджерельником, привязывавшемся к горлу и монистами «версточными, жуковочными» (из стекляруса и раковин), а позже и из монет[35].

Как и казачки верхних станиц в ст. Нижний Чир женщины носили завески, к которым пришивались завязки – мотузки.

На ногах Верхне-Курмоярские казачки носили сапоги красноголовки с металлическими каблуками под пяткой.[36]

 

Не смотря на то, что территориально вышеуказанные станицы относятся к верховым, одежда их женского населения более богата декором, нежели костюмы казачек Усть-Медведицкого и Хоперского округов, содержит в себе немало элементов, характерных для нижнедонского комплекса, таких как: кубелек, татаур, комплект украшений (площи, вислые пуговицы, чикилики, базилики и т.д.). Рогатую кичку можно назвать уникальным головным убором, поскольку она сочетает в себе как рогатость верховых, так и праздничность и многослойность низовых кичек.

Таким образом, одежда казачек станиц Второго Донского Округа представляет собой отдельный пласт казачьей материальной культуры, соединяющий в себе черты и нижнедонского и верхнедонского комплекса одежды, и в то же время сохраняющий некоторую индивидуальность. Некоторыми исследователями и этнографами уже с начала XIX века отдельно выделяется культура Среднего Дона, что является вполне обоснованным выводом.

Костюм некрасовских казачек в той или иной мере включает в себя элементы одежды и низового, и верхового, и серединного донского костюма. Для более полного понимания его природы следует обратить внимание, что по преданиям самих некрасовцев увел их «предкох Игнат с Дона при царице Катярине из станиц Есауловской, Голубинской, Чирянской, Кобылянской…» [37] Основанные на Кубани городки некрасовцев: Голубинский, Блудиловский и Чирянский – названыпо именам тех станиц, откуда прибыла главная масса беглецов.[38]  В бытность свою там, приумножали казаки свою численность  беглецами также из Голубинской, Чирской и прочих станиц.[39]

При сопоставлении некрасовского и донских типов костюмов напрашивается вывод, что он все же на самом деле является своего рода памятником донской культуры начала VIIIвека и если и подвергся каким-либо влияниям, то совсем не значительным.

Автор: Яблокова А.И.

[1]Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. – Ростов-на-Дону: изд-во Рост. Ун-та, 2005. – 320 с.

[2] Чайковский М. (Садык-Паша). Записки // Киевская старина. 1892. № 10. С. 117

[3] Смирнов Я.И. Из поездки по Малой Азии. У некрасовцев на острове Мада, на Бешеирском озере, Гамид-Абадского санджака, Конийского вилайета // Живая старина. 1896. № 1. С. 3–31

[4]Жукова Л.М., Бандурина С.А. Одежда казаков-некрасовцев. С. 60–61.

[5]Жукова Л.М., Бандурина С.А. Одежда казаков-некрасовцев. С. 60–61

[6]Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. – Ростов-на-Дону: изд-во Рост. Ун-та, 2005. – 320 с.

[7]Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. – Ростов-на-Дону: изд-во Рост. Ун-та, 2005. – 320 с.

[8]Абрамова Т. Традиционный комплекс женской  одежды в свадебном обряде казаков-некрасовцев

[9] Иванов-Желудков В. Русское село в малой Азии. // Русский вестник, № 6. 1866

[10]Жукова Л.М., Бандурина С.А. Одежда казаков-некрасовцев. С. 60–61.

[11]Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. – Ростов-на-Дону: изд-во Рост. Ун-та, 2005. – 320 с.

[12]Абрамова Т. Традиционный комплекс женской  одежды в свадебном обряде казаков-некрасовцев

[13]Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. – Ростов-на-Дону: изд-во Рост. Ун-та, 2005. – 320 с.

[14]И.А. Баранкевич, старший преподаватель Краснодарского государственного университета культуры и искусства

[15]Сердюкова О.К. Словарь говора казаков-некрасовцев. – Ростов-на-Дону: изд-во Рост. Ун-та, 2005. – 320 с.

[16]П.Н. Краснов, История Войска Донского. Картины былого Тихого Дона.

[17]Королёв В.Н. Городок стыдное имя. // Историко-культурные и природные исследования на территории Раздорского этнографического музея-заповедника. Ростов-на-Дону, 2003 г. С. 60.

[18]Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области войска Донского. Новочеркасск, 1884

[19] Там же.

[20]Ефграф Савельев. Типы донских казаков и особенности их говора. 1908 г.

[21]Броневский В.Б. История Донского Войска, описание Донской земли и Кавказских минеральных вод. Часть третья. СПб.,1834.

[22] Записки флотского капитана И.Ханыкова о донской экспедиции 1771 г

[23]Ригельман А.И. Исторiя или повѣствование о Донскихъкозакахъ. 1846 г.

[24]Ригельман А.И. Исторiя или повѣствование о Донскихъкозакахъ. 1846 г.

[25]Броневский В.Б. История Донского Войска, описание Донской земли и Кавказских минеральных вод. Часть третья. СПб.,1834.

[26]Ригельман А.И. Исторiя или повѣствование о Донскихъкозакахъ. 1846 г

[27] Н.Ф. Яковлев «Материалы по одежде донских казаков». 1916 г.

[28]Большой толковый словарь донского казачества. В.И. Дегтярев, Р.И. Кудряшова, Б.Н. Проценко, O.K. Сердюкова. / Ростов, гос. ун-т; Ф-т филологии и журналистики; Каф.общ. и сравнительн. языкознания. — М.: ООО ≪Русские словари≫: ООО ≪Издательство Астрель≫: ООО ≪Издательство АCT≫, 2003. — 608 с

[29]Там же.

[30]Е.Котельников «Историческое сведение о станице Верхне-Курмоярской 1818 года»

[31]Большой толковый словарь донского казачества. В.И. Дегтярев, Р.И. Кудряшова, Б.Н. Проценко, O.K. Сердюкова. / Ростов, гос. ун-т; Ф-т филологии и журналистики; Каф.общ. и сравнительн. языкознания. — М.: ООО ≪Русские словари≫: ООО ≪Издательство Астрель≫: ООО ≪Издательство АCT≫, 2003. — 608 с.

[32]Е.Котельников «Историческое сведение о станице Верхне-Курмоярской 1818 года».

[33]Гмелин Самуил Готлиб. Путешествие по России для исследования трех царств естества.Ч.I.Путешествие из Санкт-Петербурга до Черкасска, главного города донских козаков в 1768 и 1769 годах.Пер. с нем.2-ое изд.- Спб.:Имп.Акад.наук,1806. — 272 с. : 38 с.

[34]Гмелин Самуил Готлиб. Путешествие по России для исследования трех царств естества.Ч.I.Путешествие из Санкт-Петербурга до Черкасска, главного города донских козаков в 1768 и 1769 годах.Пер. с нем.2-ое изд.- Спб.:Имп.Акад.наук,1806. — 272 с. : 38 с.

[35]Е.Котельников «Историческое сведение о станице Верхне-Курмоярской 1818 года»

[36]Е.Котельников «Историческое сведение о станице Верхне-Курмоярской 1818 года»

[37]Предание от некрасовской казачки Капустиной Татьяны Ивановны.Ф.В. ТумилевичХранители песен казаков-некрасовцев.Казаки-некрасовцы: язык, история, культура:сборник научных статей / отв. ред. акад. Г.Г. Матишов. — Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН, 2012. — 456 с

[38]Щербина Ф.А. История Кубанского кзачьего войска: В 2-х т. ( репринтное воспроизведение). Екатеринодар, 1910-1913. Краснодар, 1992

[39]Ригельман А.И. Исторiя или повѣствование о Донскихъкозакахъ. 1846 г.

При перепечатывании ссылка на сайт dikoe pole.com обязательна.

Рудиченко Т.С. Воинские элементы в обрядах жизненного цикла донских казаков.

 

DSC_7577.jpg-1

Т.С.Рудиченко

Наличие элементов различных сфер воинской культуры в обрядах и фольклоре донских казаков неоднократно отмечалось краеведами и исследователями дореволюционного периода (Е. Н. Кательниковым, А. И. Ригельманом, В. Д. Сухоруковым, И. Тимощенковым, М. Н. Харузиным и другими). Их сохранение в современной редуцированной обрядности подтверждено полевыми исследованиями и нашло отражение в публикациях Т. Ю. Власкиной, Б. Н. Проценко, Т. С. Рудиченко, М. А. Рыбловой, А. П. Скорика, С. В. Черницына, А. В. Ярового и ряда других.

При фиксации и описании обрядов внутреннего быта воинские элементы авторами не всегда выделялись, соответствующим образом идентифицировались и интерпретировались, что служит основанием специального их изучения.

Цель настоящего исследования заключается в выявлении воинских элементов и определении их принадлежности к тем или иным компонентам традиционной культуры. Его материалом послужили опубликованные труды и данные полевых исследований 1970–2010-х гг. Нами рассматриваются универсальные обряды жизненного цикла, знаменующие периоды рождения, взросления, вступления в брак, завершения жизненного пути и не рассматриваются собственно воинские обряды (проводы и встреча казаков), также относимые рядом исследователей к жизненному циклу [1].

DSC_8051.jpg-1

В обрядах, связанных с рождением, социализацией и воспитанием ребенка (мальчика), отмечены действия, проявляющие его гендерную принадлежность, участие в них коня, а также использование различных предметов – оружия, одежды и составляющих военной амуниции, обмундирования. К таковым относятся, в первую очередь, манипуляции магического характера, направленные на регулирование пола желаемого младенца. В этих целях под постель и подушку подстилали или клали соответствующие предметы – мужские штаны, шинель и даже оружие [10, с. 434].

Ожидающее новорожденного военное будущее всячески подчеркивалось на всех этапах его роста и социализации. Подарками «на зубок» со стороны мужской части рода и общины было оружие и его комплектующие: лук, стрела, ружье, патрон пороха, пуля [11, с. 109].

Будущий казак поэтапно проходил посвятительные обряды (инициации). В ранний период такую роль выполняли  пострижение и сажание отцом сына на коня с объявлением его казаком. В дореволюционной литературе временная приуроченность этих действий характеризуется по-разному. В одних источниках фиксируется прикрепление к 40 дню (после возвращения матери с младенцем из церкви по принятии очистительной молитвы) [11, с. 109–110], в других – к появлению первого зуба: «Отец, надев на него свою шапку, сажает его верхом на своего оседланного коня и в этот момент первый раз подрезает ему чуб» [2, с. 49]. Перед семейным пиром мальчика возили в церковь, и чтобы из сына вырос храбрый казак, служили молебен Иоанну-воину.

В наши дни традиция продолжается. Потомки донских казаков, особенно проживающие в крупных городах, привозят мальчиков на ежегодно организуемые при участии Федерации боевых искусств традиционные военные состязания «Шермиции», проводимые, как правило, на священном для казаков месте – Монастырском урочище близ станицы Старочеркасской и приуроченные ко дню памяти великомученика Георгия; в казаки посвящаются чаще дети до трех лет; пострижение, выполняемое за пределами общественного празднества, отделено от посажения.

Сыновья находились под опекой матери в раннем возрасте. М. Н. Харузин отмечал, что о них, вообще, больше заботится отец, приучающий понемногу к верховой езде и полевой работе, покупающий необходимые для службы вещи [14, с. 120].

Юношеские инициации для казаков имели особое значение, так как являлись испытанием физической и психологической готовности к военной службе. По определению А.К. Байбурина целью инициации было прояснение гендерных признаков и установление искусственной границы в «биологической постепенности» [1, с. 63].

В связи с этим представители исполнительной власти во главе с войсковым атаманом объезжали территорию, осуществляя перепись малолетков, устраивая сборы. В. Д. Сухоруков описал такие сборы в районе главного городка донских казаков – Черкасского. На них присутствовали атаманы, старики, малолетки из 20–30 станиц «в полном вооружении и на лучших конях» [11, с. 114]. В период от двух недель до месяца юноши совершенствовались в верховой езде, стрельбе на скаку, джигитовке, бое плетьми, переплывали в полном вооружении реку. Затем устраивались состязания, по результатам которых лучшие получали поощрительные призы от атамана – оружие, уздечку и др. Успешно проходя испытание, они переходили в другую возрастную и социальную группу служилых казаков приготовительного разряда.

В свадебных обрядах донских казаков в сравнении с другими версиями ритуалов данного вида, важную организующую и регулирующую роль играли представители мужской части общины. На ранних этапах становления социума брачно-регулирующую роль выполнял казачий сбор на майдане (браки и разводы, закрепляемые по обычному праву «на сборе») [3, с. 35; 14, с. 74]. Впрочем, сообщалось, что семьи могли создаваться и по инициативе атамана [14, с. 74]. Свое место в ритуале занимали возрастные группы неженатых молодых и служилых казаков, стариков.

Вооруженные команды верховых казаков (храбрая команда, храбрый поезд, верховые поезжане), сопровождавшие жениха в пути за невестой и к венчанию, упоминаются в описаниях начала XIX, и экспедиционных материалах последней трети XX века. В период малочисленности на Дону храмов, они обеспечивали безопасность «свадебного поезда» на пути в монастырь для венчания. Позднее, следование свадебного поезда в сопровождении возглавляемого дружко вооруженного отряда всадников более отчетливо воспринималось как участие в обряде страты молодых казаков-воинов. М. Н. Харузин отметил, что в прежние времена по сведениям казаков станицы Верхне-Курмоярской «сопровождавшие князя поезжане и скачку устраивали (выделено мною – Т. Р.), но теперь это вывелось из употребления» [14, с. 145]. Движение поезда сопровождалось стрельбой в воздух [3, с. 35] и воинскими песнями: «В пути верховые поезжане, в которые дружко с женихом стараются подобрать лучших песенников, играют большею частью походные, строевые песни, исторические подъемного характера, перемежая их со всякими другими (военно-бытовыми, былинными) песнями» [4, с. 214]; «впереди плетью командует запевала» [Там же, с. 215]. А. М. Листопадов также отмечал, что верховые поезжане у двора невесты, сопровождая песню «Вьюн на воде» «боевыми выкриками и стуком в дверь» [Там же].

Естественно, что до 20-х гг. XX века поезжане-мужчины облачались в военное обмундирование: «Казачье – фуражка, из под нее чуб торчит, штаны с лампасами, зимой сапоги-„дудки“» (ст-ца Краснодонецкая). На женихе «чекмень или шинель напашку» [4, с. 49]. Дружко имел при себе плеть, являющуюся как предметом управления конем, так и по сопричастности, его атрибутом. Стуком плетью в ворота и двери он оповещал о приезде жениха, «творил молитву» и просил разрешения войти.

В 90-е гг. XX века и начале нынешнего XXI такой «храбрый поезд» составлялся из машин, и сопровождался стрельбой из окон. Вполне возможно, что наличие в донской свадьбе «храброго поезда» не имело общего распространения [7, с. 93].

Наряду с мужскими группами действовали и отдельные чины, такие как посланец, разведчик-посланец [4, с. 160, 161] или вестовой [14, с. 149], в той же роли посыльного, что в службе и на казачьем кругу. Он извещал стороны о предстоящих действиях, вел переговоры, тем самым осуществляя не только коммуникативную, но и организующую функцию. М. Н. Харузиным зафиксировано именование партии жениха войском [14, с. 115], а сватовства войной: «У нас на этот раз войско не в сборе, то милости просим обождать, не начинать войны» [14, с. 122]. А. М. Листопадов называет «войском» поезжан [4, с. 50], а выход партии жениха к невесте «походом» [4, с. 49].

Особая роль в свадьбе, как и в других обрядах жизненного цикла, отводилась коню. Помимо упоминавшегося «поезда», имевшего и практическую функцию, действия всадников на коне нередко были чисто символическими. Въезд в сени «бабы на коне» в хут. Ведерниковском и ст-це Митякинской маркирует статус новобрачной как «молодухи», ее готовность к рождению ребенка и семантически тождествен выражению «на коня села».

Возможно, более универсальный характер имела символика коня в обрядах третьего свадебного дня. От матери невесты с утра выходила процессия с «блинцами» и запеченной курицей («горбунком») на завтрак молодым и сватам. Свашка ломала курицу, распределяя жертвенную «долю», таким образом: «лодыжки» – отцу и матери жениха, белое мясо – молодым. Остов курицы заворачивала в блин и дарила дружку «кобылу». Восстановление целостности символа плодородия – курицы, именуемой «кобылой», является весьма архаичным элементом обряда и вызывает ассоциации с имитацией целостности коня в курганных захоронениях кочевников [7, с. 94].

Во время сборов свадебного поезда за невестой «окружив коня, игрицы играют песню, в то время как друзья жениховы заканчивают расцвечивание конского убора» [4, с. 211]. В исполняемой песне «Да во тереме огни горят» описывается последовательность действий по приготовлению коней к свадебному поезду. Для жениха и невесты, по сообщениям информантов, убирали линейку, блонкарду /тачанку (т. е. военную повозку). При встрече молодых на подворье жениха в окрестностях Луганской станицы по сообщению М. Н. Харузина «молодых обводят вокруг телеги 9 раз, причем князь каждый раз бьет пристяжную, а потом жену. После того его заставляют поцеловать жену также 9 раз» [14 с. 149].

Расплетание косы на две также символически связывается с управлением «кобылой» [7, с. 94]. В церемонии именуемой «невесту бабить» родственники жениха и сваха подергивают косы невестки («вожжи»), чтобы молодая не уходила.

Приготовление, запрягание и распрягание лошадей при завершении свадебного пира характеризует этикетную сторону казачьих застолий. На разъезд отец жениха запевает песню «В маменьки росла», в которой объясняются необходимые действия молодой жены. На словах – «гостей угощу» – «сват говорит: „Распрягай!“ – и гульба продолжается снова» [8, с. 24].

Среди предметов, имеющих в свадьбе символическое значение, оружие – пистолет, шашка. Они фигурируют в описании М. Н. Харузиным выкупа невесты. Сидящие рядом с ней братья имеют в руках «державу („костыль“) – плетку, обшитую золотом и украшенную серебряными бляшками, или же пистолет и шашку» [14, с. 146]. В различных эпизодах ритуала, как уже упоминалось, использовалась плеть. М. Н. Харузин сообщает о том, что в былое время у казаков «было в обычае, чтобы княгиня разувала князя, у которого в правом сапоге она находила плетку» (в данном случае иносказательно указывающую на необходимость подчинения жены мужу). В окрестностях станицы Луганской ударяя плетью по подушке, молодой имитировал побои жены [14, с. 152].

В полевых материалах из хут. Мещеряковского и Мрыховского вместо обычного прохождения в дом под преломляемым «встречным караваем» («подходить под каравай, «подклоняться под каравай»), молодые проходят «трое ворот»: «под шашками, под фуражками и под караваем». Интерес представляет преимущественное положение в ценностной иерархии казачьих атрибутов и символов и подчиненное – символа плодородия каравая.

В погребальных и поминальных обрядах, конь служил своеобразным медиатором-посредником, сопровождавшим хозяина в иной мир. При погребении казака коня вели под уздцы неправильно оседланным (задом наперед). Отголоском существовавшего в древности обычая погребения всадника с конем можно считать опускание в могилу подковы. Как и в современных ритуалах погребения воинов над могилой звучали залпы ружейных выстрелов.

Свидетельства наблюдавшихся воинских поминальных ритуалов на Монастырском урочище оставил для нас А. И. Ригельман. Оно отсылает нас к древней традиции конных состязаний на похоронах [12]: «Всякий год на оном кладбище в субботу сырной недели поминовение по убитым делают <…> по отслужении над оными усопшими панихиды ездят и поют, поют и потом бегают и скачут на конях, и делают из того для экзерции своей настоящее рыстание…» [6, с. 76].

Это описание в важных деталях совпадает с более поздними, известными по публикациям в донской периодике, фиксирующими наличие данного обряда в станицах Луганской [5], Раздорской. «Еще в начале XX века жители Раздорской ежегодно ранней весной по звону колокола собирались на площади и со знаменами по льду направлялись к Старому городку, где троекратной ружейной стрельбой отдавали дань памяти предкам. [Воротившись] в станицу, устраивали скачки на лошадях и угощенье» [13, с. 46]. Полевыми исследованиями подобная традиция поминовения отмечена в ст-це Усть-Быстрянской.

Уже приходилось писать о том, насколько широко применялась в обрядах жизненного цикла, в частности свадебном, связанная с воинской культурой лексика [9]. «Сидением» называют ожидание свадьбы просватанной невестой (вспомним осадные сидения, или сидения – дежурства казаков в правлении), движением «в цепи» – шествие девушек к невесте и т. д. В обряде проводов на службу в кругу близких родственников отец благословлял иконой становившегося на колени сына и наставлял его: «Не посрами казачьей чести» [15, с. 62–63]; такой же словесной формулой провожали жениха к брачной постели.

Таким образом, анализ наличия воинских элементов показал, что в обрядах жизненного цикла они представлены достаточно полно и выявлены в родинном, инициационных, свадебном, поминальном, погребальном обрядах. О казачьей  воинской специфике свидетельствует:

– включение в обряды составляющих социальной организации (сбора, круга) и отражение половозрастной стратификации общины;

– наличие ролей и статусов (персонажей), являющихся этносоциальными маркерами «храбрая команда» (отряд верховых казаков) в обряде перехода; вестовой или посланец (в сходных со служебными функциях);

– использование атрибутов и символов социальной группы – оружия, одежды, предметов амуниции;

– участие в обрядах коня как сопричастного казаку и медиатора между мирами;

– осуществление действий магической и знаковой маркирующей функций (стрельба в воздух в ходе движения свадебного поезда, вокруг могилы при погребении казака; скачки в свадебной и поминальной обрядности);

– пение воинских песен верховыми казаками (во время движения свадебного поезда, а в прошлом поминальных обрядов) и свадебных песен с «боевыми выкриками»;

– присутствие специальной военной лексики для номинации обрядовых актов, предметов, персонажей.

Как видим, своеобразие донским обрядам жизненного цикла придает важная роль в них групп казаков, и атрибутов мужской культуры.

Т. С. Рудиченко (Ростов-на-Дону)

 

Литература

 

  1. Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре. Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб., 1993.
  2. Быкадоров В. К. Былое Дона. СПб.,1907.
  3. Кательников Е. Н. Были донской станицы // Донские казаки в походе и дома. Ростов н/Д, 1991. С. 31–55.
  4. Листопадов А. М. Старинная казачья свадьба на Дону // Песни донских казаков. Т. 5. М., 1954. С. 33–297.
  5. Пономарев С. Луганская станица (Этнографический очерк) // ДОВ. 1876. № 50.
  6. Ригельман А. И. История о донских казаках. Ростов н/Д, 1992.
  7. Рудиченко Т. С. Особенности свадебного ритуала казачьих поселений юга Донецкого округа (по экспедиционным материалам) // Итоги фольклорно-этнографических исследований этнических культур Кубани за 1999 год: Дикаревские чтения (6). Краснодар, 2000. С. 91–95.
  8. Рудиченко Т.  С. Пение и песня в казачьем этикете // Музыковедение. 2005. № 1. С. 20–25.
  9. Рудиченко Т. С. Специальная лексика акционального и персонажного кодов донской свадьбы // Вопросы этномузыкознания. 2014. № 4 (9). С. 6–14.
  10. Рудиченко Т. С. Рыблова М. А. Традиционная культура казачества в XIX – начале XX века // Очерки истории и культуры казачества Юга России. Волгоград, 2014. С. 424–471.
  11. Сухоруков В. Д. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях

// Историческое описание Земли войска Донского. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях. Ростов н/Д, 2005. С. 79–131.

  1. Топоров В. Н. Конные состязания на похоронах // Топоров В. Н. Исследования по этимологии и семантике. Т. 1. Теория и некоторые частные ее приложения. М., 2005. С. 539–578.
  2. Фрадкина Н. Г. Станица Раздорская. Из донской топонимики // Богатый колодезь. Историко-краеведческий альманах. Вып. 1. Ростов н/Д, 1991. С. 45–46.
  3. Харузин М.Н. Сведения о казацких общинах на Дону. Материалы для обычного права. Вып. 1. М., 1885.
  4. Черницын С. В. Обычаи и обряды донских казаков, связанные с воинской службой // Памяти А. М. Листопадова. Ростов н/Д, 1997. С. 59–68.

Опубликовано в сб. Война и воинские традиции в культурах народов Юга России. V Токаревские чтения. Материалы Всероссийской научно-практической конференции. Ростов-на-Дону: Альтаир, 2016. С.12-18.

При перепечатывании материала ссылка на сайт dikoepole.com обязательна.

Яблокова А. СВАДЕБНЫЙ ОБРЯД РАСПЛЕТАНИЯ КОСЫ

5a81aba7e7d9

Практически каждая традиционная казачья свадьба сопровождалась интересным обрядом расплетания невесте девичьей косы. Обряд этот имеет символическое значение перехода девушки в статус замужней женщины. В разных регионах именовали его по-своему и проводили по-особенному, но во всех случаях заключался он в распускании девичьей косы и одевании женского головного убора.

По описаниям Евлампия Кательникова в станице Верхне-Кумоярской на Дону, косу невесте расплетали после венчания, не выходя из церкви. С невесты скидывали девичью перевязку, расплетали косу на две, завязывали на голове и одевали кичку, на которую накидывали сальник так, что он завешивал и лицо молодой. Так невесту вели в дом вместе с новобрачным. Венчать без перевязки и кички считалось великим грехом. Кичка употреблялась до 1785 года, потом сменилась повойником, а впоследствии колпаком и простым платком.

Более поздние исследования фольклориста А.М. Листопадова рассказывают о том, что последний раз девичью косу невесте в донских станицах заплетали в день венчания после благословления родителей. Невесте-сироте косу наоборот расплетали, и к венцу она шла простоволосой. После венчания в доме жениха свашки закрывали новобрачных большим платком от глаз присутствующих, и также скрывшись за ним, распускали невесте девичью косу. Волосы разделяли надвое и каждую прядь заплетали в три косички «навынторот» (то есть наоборот, после венца плести «наверх» нельзя). В каждую косичку вплетали «коснички» и укладывали на голове в женскую прическу и одевали «колпак». Обряд этот назывался «повивание».

На Кубани в станице Бесленеевской косу невесте расплетали дома перед венчанием. С расплетенной косой невеста венчалась и участвовала в свадебном обеде. Вечером жених выкупал невесту и ее постели (приданое), после чего увозил ее к себе домой. Тут невесту свашки одевали в замужнюю. Сначала старались одеть ей на голову шлычку, которую невеста срывала и бросала под ноги, но свахи, перехватив его, одевали снова, а потом завязывали наметку из коленкора длинной около 2,5 метров.

Повивание новобрачной в станице Отрадной происходило в доме жениха после венчания. Сваха расчесывала молодой волосы, заплетала в две косы, одевала шлычку и повязывала сверх нее шелковый платок, а потом закрывала лицо другим платком. После повивания родители жениха говорили: «А ну, покажи, что ты за цацу взял?». Платок открывали и показывали молодую.

0TTcMq6jJms

Ансамбль Чапура. Сцена повивания невесты

В станице Расшеватской Кубанской области после венца повивать молодую ехали в ее дом. Сваха «развязывала» (раздевала) невесту, расплетала косу. В это время брат невесты брал нож и тупым краем резал ее, а дружко предлагал ее выкупить и давал несколько копеек. Брат невесты при этом торговался, говоря: «Нет, давай больше, а то коса наша, а девка ваша!», после чего получал прибавку и отходил в сторону. Свашка продолжала заплетать, а девушки пели:

 

Да не трубили трубочку

Рано на заре, —

Да сидела и Аннушка

Во высоком тереме;

Да и плакала Ивановна

По русой косе:

— «Да ни свет моя косушка,

Русая коса,

Да ни свет

Мой шелков укосничек,

Недоношенный,

Недострепанный –

Да отдать было

Подруженьке в косник –

Доносить,

Да отдать было любимой –

Шелков дотрепать.

Да спасибо

Григорьюшке Семеновичу (жениху),

Что прислал свашеньку

Не милостивую,

Не сговорчивую:

Начала мою косушку

И рвать, и метать,

На двое делить;

Косу плесть

У три плеточки,

Круг головушки

Весть, шлычку надевать,

Платком повивать.»

Интересен обряд повивания в станице Ладожской Кубанской области. После венчания, в доме жениха гости усаживались и выпивали. После третьей рюмки свашка просила благословления повить молодую у дружка, получив ответ: «Бог благословит», она снимала шапки с дружка и молодого, одну надевала на себя, а другую на подсвашку, снимала с шеи молодой серпанок, который дядька и подсвашка держали за концы напротив молодой, закрывая ее от окружающих. Сваха расплетала косу, разделяя ее на две пряди – из одной косу плела сваха, из другой подсвашка. Молодая в это время плакала. На уложенные на голове косы одевали шлычку, которую невеста трижды должна была скинуть. Когда шлычку все же одевали, ее покрывали платком и накрывали серпанком, закрывая лицо. Новобрачной преподносили зеркало и предлагали на себя посмотреть, но она с плачем отворачивалась. После повивания невеста целовала свашку и дружок просил гостей благословить невесту.

1geVez4iZ44

Казачья свадьба Дарьи и Владимира Кобяковых

В традициях некрасовских казаков голошение невесты расценивалось как момент «смерти девичьей души» и подчеркивался он головным убором невесты: на распущенных волосах — связка и девичий кокошник-сорока, что указывало на неопределенность ее социально-возрастного статуса. После «выкупа косы» женихом, в дом входила свашка жениха, которая передавала свашке невесты женский — «бабичий» — головной убор. Он состоял из «каука», поверх которого надевали шлычку, потом повязывали широкую, без украшений связку и покрывали уруминским платком. В церкви сваха и сват со стороны жениха снимали с молодой головной убор и заплетали две косы, которые закручивали вокруг головы, одевали шлычку и накрывали покрывалом — фатой. Венчали невесту в специальном покрывале с крестиком, поверх которого надевали венец. По прибытии в дом жениха свашка снимала с молодой венец и фату, одевала рогатую кичку. Затем свекровь трижды производила покрывание невесты «бабичьим» платком, которое называется «окручивание». Производилось оно так: платок снимался трижды и трижды прикладывался сзади к головному убору, чтобы ложился поперек. После окручивания свашка закидывала платок на рога кички и сзади привязывала его к мутозокам.

 

b0e1b8f8705c

Некрасовская невеста в рогатой кичке

 

В гребенских станицах обряд расплетания косы называли «преобразиться в бабу». К венцу невесту одевали подружки и свашка, которая заплетала ей косы. В станице Новогладковской невеста шла к венцу с непокрытой головой, закрытой вместе с лицом тюлью или шалью. Косу невесте развивали в часовне, из одной косы плели две, укладывали на голове «букли» и одевали женский головной убор «сорочку», который состоял из «подкоска» («калпака»), сорочки и шелковой алой «ширинки» (платка). На ногах у невесты были козловые сапоги с голенищами, которые дарил ей жених. Это было обязательным условием для того, чтобы невеста оделась к венцу.

AI21LTmWkfU

Казачья свадьба Дарьи и Владимира Кобяковых. Свашки.

Чтобы приготовить молодых из станицы Прохладной к отъезду, в дом жениха дружко вызвал мастериц «сдилать из кныша паляныцю (лепешку) – з дивчыны молодыцю», то есть убрать ее как следует замужней. Одна из мастериц снимала с головы невесты платок, срывала с него «рожеву квитку» и пришивала к шапке новобрачного, припевая:

 

Як була я швачка,

Из киян кияночка,

Шовкы закупала,

Квиткы прышывала.

Затем приступали к распусканию одной косы и заплетанию двух, сопровождая пением:

Мае коса, мае –

Васылю хусткы немае;

Сталы косу трипаты –

Васылю хустку даваты.

Невесте на голову одевали шлычку, брали белый платок и, ставши на лавку, три раза поднимали и опускали его над головами обоих молодых. С каждым разом мастерицы целовались и менялись платком молодой и шапкой молодого, которые все время оставались у них на головах. После третьего раза голову новобрачной повязывали платком, а жениха перевязывали через плечо платком его молодой жены. Похожий обряд записан в станице Почноокопской Кубанской области.

Ищерская свашка распускала невесте косу во время ее выкупа женихом. Для этого она выкупала место рядом с невестой у подсвашки и приступала к делу.

 

TDf3FncVH6E

Иллюстрация Светланы Наймушиной. Преображение невесты в бабу.

 

Обряд «расплетания косы» невест Урала и Оренбурга совершался накануне венчания. Посмотреть обряд приходили все желающие девушки. Родственники невесты распускали косу по очереди — каждый по прядке. После расплетения косы, мать невесты накрывала ей голову шалью. С этого момента девушка навсегда теряла право носить косу — символ девичества.

Описания этого обряда говорят нам о том, в каждой казачьей станице, даже одной местности, он был своеобразным и самобытным. При этом, не смотря на различия, во всех случаях прослеживается общий смысл прощания с девичьей свободой.

Примечания:

Перевязка – девичий головной убор ст. В.-Кумоярской, шапочка по форме головы, усаженная медными вызолоченными «япраками» (гвоздики) и «морьянами» (алые крупные смолистые бусы). По краям «перевязка» обшивалась серебристой или золоченой бахрамой. Из под шапочки по спине висела коса, с яркими лентами, лопастниками и мохрами с колокольчиками.

Кичка – женский головной убор донских казачек, шапочка, сделанная на твердой основе с короткими или высокими рожками (рогатые кички) или в форме большой треугольной лопаты. Некоторые виды кичек носились с сорокой и позатыльником.

Шлычка – женский головной убор казачек по форме чепца.

Связка – часть женского головного убора, полоска материи, прошитая или расшитая, повязывается на лоб.

Каука – наполненного овечьей шерстью валика из хлопчатобумажной ткани.

Мутозик – длинная завязка с кистью на женском переднике.

Колпак — старинный и наименее затейливый головной убор казачки, трикотажный, мелкосвязанный мешок в форме клина, с красной кисточкой у его вершины; Колпак одевался на голову, широкий край загибался внизу обшлагом и за этот обшлаг закладывался верхний конец, оставляя свободной одну кисточку.

Сорочка – головной убор гребенской замужней казачки. Представлял из себя чепчик, одеваемый на подкосок, поверх сорочки одевался стягаш (платок по типу косынки обычно алого цвета, завязывался на затылке) и ширинка (шелковый или батистовый платок с загибкой).

Уруминский платок – платок некрасовских казачек желто-красной расцветки с китьми (бахрамой) по краям, одевался, оборачивая один сложенный край вокруг головы.

Алена Яблокова

Источники:

  1. «Статистическое описание В. — Курмоярской станицы» Е. Кательников, 1818 г.
  2. Старинная казачья свадьба на Дону. А.М. Листопадов, 1947
  3. Станица Бесленеевская, Кубанской области, Майкопского уезда. — Петр Близнюков, 1888 г.
  4. Станица Отрадная, Кубанской области, Баталпашинского уезда. — Д. Иванов, 1888 г.
  5. Свадьба в стан. Ладожской, Кубанской области. М. Василькова, 1901 г.
  6. Абрамова Т. Традиционный комплекс женской одежды в свадебном обряде казаков-некрасовцев // Известия Ростовского областного музея краеведения. Вып. 6. Ростов-на-Дону, 1986.
  7. Из быта гребенских казаков. Ф.С. Гребенец, 1909.
  8. Станица Прохладная, Терской области, Пятигорского округа. С. Ф. Головчанский, 1893 г.
  9. Песни, поющиеся в станице Ищерской, Грозненского округа. Сообщ. учительница Бороздинского станичного училища, Е. Бутов, 1893 г.
  10. Караулов Михаил Александрович Материалы для этнографии Терской области. Говор Гребенских казаков. – 1902.
  11. Обычаи: казачья свадьба // berdskasloboda.ru

Н.А. ВЛАСКИНА. КУРГАНЫ В КУЛЬТУРНОМ ЛАНДШАФТЕ ДОНСКИХ КАЗАКОВ (ПО ДАННЫМ ТОПОНИМИКИ)

фото А.Кошманова

фото А.Кошманова

Подкурганные захоронения оставались типичными для населения южнорусской степи начиная с III-го тысячелетия до н.э. вплоть до XIII–XIV вв. н.э. Количество курганов, возведенных разными племенами на Юге России, исчисляется тысячами. Такая яркая особенность культурного ландшафта не могла не отразиться в языке и мифологических представлениях жителей данной территории 1.

В настоящей статье будут рассмотрены наименования курганов на территории проживания донских казаков – в Приазовье и бассейне реки Дон в границах бывшей Области войска Донского, а также охарактеризованы основные символические бинарные оппозиции, релевантные для образа кургана в духовной культуре донских казаков, реконструируемые на основании анализа топонимических данных.

Материалом для исследования послужили статьи по истории станиц и хуторов в Приазовье, по Дону, Хопру и Медведице, опубликованные Иваном Сулиным в «Донских епархиальных ведомостях» с 1889 по 1894 г., включающие «названия местностей», в числе которых регулярно упоминаются курганы, и рукописи 2 томов (А–Б; К) «Топонимического словаря Дона и Приазовья» (авторы: Дегтярев В.И., Магин В.П., Проценко Б.Н. Ростов-на-Дону, 1994), хранящихся в архиве кафедры общего и сравнительного языкознания факультета филологии и журналистики ЮФУ.

При осмыслении таких объектов природного и культурного ландшафта, как курганы, оказывается значимым целый ряд символических характеристик. В топонимических материалах получают отражение следующие из них: 1) курган, как правило, насыпается над погребением, соответственно, оказывается связанным со сферой смерти, «тем светом», предками; 2) будучи искусственной возвышенностью в степном ландшафте, он наделяется символическими характеристиками верха в рамках оппозиции верх / низ; 3) в оппозиции свой / чужой может быть отнесен или к одному, или к другому полюсу. Формирование культурных смыслов в народных представлениях может происходить с опорой на один или несколько приведенных признаков. Рассмотрим каждую категорию подробнее.

  1. Курганы как надмогильные сооружения. В диалекте и народных названиях курганов получает отражение тот факт, что курган является насыпью, искусственно возведенной над погребением. В донских говорах курганы могут называться словом могилки (БТСДК: 284), однокоренная лексема входит в состав целого ряда оронимов, называющих курганы: Большая могила, Брилястая могила, Картушинские могилы, Моськина могила, об актуализации данного смысла при наименовании курганов свидетельствует также топоним Кладбищенские курганы. Представления о том, что курганы связаны с мифическими или реальными предками, нашли отражение в топонимах Дед, Букиновый дед, Родительской, Родительская гора. Предания запечатлели практику устройства казаками кладбищ на курганах: на Родительской горе хоронили умерших в старом Правоторовском городке; Пундиков курган близ ст. Луковской был назван так, потому что на нем хоронили членов семьи Пундиковых. Осмысление кургана как локуса, связанного с предками, объясняет факт называния словами курганы, бугры покинутых жителями поселений.
  2. Курганы как тип возвышенности. Территория Дона практически целиком находится в степной ландшафтной зоне, характеризующейся большими открытыми пространствами. В подобных природных условиях любая возвышенность, в числе которых оказываются и курганы, привлекает к себе внимание и может наделяться особым символическим статусом.

На основании анализа топонимических данных можно говорить о том, что наименования курганов и других типов возвышенностей формируют единый синонимический ряд. Названия курганов могут включать апеллятивы бугор, гора, кучугуры (песчаные холмы), круча и производные некоторых из приведенных наименований: Бугры, Воинский бугор, Колесников бугор, бугор Орлов, Черкесский бугор, Бугоровый курган; Князевая гора, Костины горы, Маяцкая гора, Служивская гора, Родительская гора, Кучугуры, Белая круча, Качкарные курганы.

Представление о том, что курганы представляют собой возвышенность искусственного происхождения, обусловило возникновение в говорах Верхнего Дона значения «курган» у лексемы стог, которая в литературном языке называет «кучу плотно уложенного сена, соломы» (ССРЛЯ, 14: 902). Это значение получает закрепление в топонимике, в наименованиях курганов  Стоговой, Большой стог.

Восприятие кургана как сакрального верха обусловливает тот факт, что он представляется местом обитания птиц. Об этом свидетельствуют, в частности, данные донских говоров: степной орел именуется курганником (СДГВО: 285) и топонимики: Балабаний курган (от балабан – белый орел).

  1. Курганы – сторожевые пункты. В течение длительного времени земли Войска Донского находились на периферии Российской территории, казаки должны были оборонять границы от внешних врагов: турок, татар, ногайцев и др. При планировке поселений казаки учитывали особенности местного ландшафта и использовали его преимущества. Курганы использовались ими как сторожевые посты, наблюдательные пункты, поскольку с некоторых открывался обзор на значительные расстояния (до 30–40 верст [Савельев 1930: 8]). Данные топонимики подтверждают типичность такой практики. Курганы носят названия: Караул, Караулы, Караульный и Караульные, Два караула, Три караула, Пять караулов, Острый караул, Маяк, Большой и Малый Маяки, Маячек,

 (с. 220)

Мояцкие, Семимаячный, Хорошевский маяк, Сторожевой курган, Форпостный, Казачий редут.

В топонимических преданиях функцией наблюдательного пункта наделяются как курганы с приведенными выше названиями, так и курганы, поименованные по какому-либо другому признаку (Бык, Ермаковский, Кашав и др.). Регулярность подобного использования курганов и устойчивость соответствующих нарративов приводили к тому, что некоторые исследователи предлагали различать сторожевые курганы, специально насыпавшиеся и использовавшиеся как наблюдательные пункты, и курганы-могильники. Однако, по мнению археологов, подобное использование курганов было вторичным по отношению к сооружению надмогильных насыпей. Поскольку типичным было возведение курганов на водоразделах – возвышенностях, разделяющих смежные бассейны рек или морей, – часто создавалось ощущение, что они выстроены в одну линию и созданы специально для оповещения2.

Возможно, именно наличие курганных групп повлияло на продуктивность семантической модели семейных отношений при номинации курганов. На территории Области войска Донского представлены курганы Братья, Братякин, Братякины, Братякиный, Два брата, Три брата, Четыре брата, Пятибратний, Семибратний. Отсутствие оронимов, производных от наименований женщин, находящихся в родственных отношениях, свидетельствует о наличии ассоциативной связи между курганами и мужской сферой, что может быть объяснено отношением к охране и войне как типично мужским занятиям.

Сакральный статус курганов, обусловленный, с одной стороны, их соотнесением с верхом в символической оппозиции верх / низ, а с другой – связью с культом предков, имеет следствием то, что они выступают как локус молений, к ним устремляются крестные ходы, о чем свидетельствуют как мемораты носителей традиции, так и данные топонимики (на Дону есть Богомольный бугор,  Богомольный курган, Богомольные и Святые курганы).

  1. Представления о курганах в рамках символической оппозиции свой / чужой. Одним из продуктивных способов реконструкции представлений о курганах является их характеристика в рамках символической оппозиции свой / чужой. Релевантными оказываются, прежде всего, ее пространственный и этнический аспекты.

На самом общем уровне курганы могут быть маркированы в ландшафте как сооружения, созданные представителями других культур или находящиеся на территории, ранее принадлежавшей другим народам. Народные названия некоторых курганов являются производными от этнонимов: Татарский, Калмычкина гора, Калмыцкий курган, Мамай (мамаями в донских говорах называли татар), от названий социальных статусов представителей других народов: Мурзавецкий. Они также могут быть мотивированы названиями сооружений – легендарных или действительно располагавшихся на курганах и помещенных туда представителями народов и племен, занимавших эту территорию до казаков. Так, типично называние курганов лексемами, производными от корня Баб-: Баба, Бабачий, Бабочи, Бабий, Бабина могила, Бабинский источник, Бабской, Бабы, Каменная баба, мотивируемое тем, что на них стояли каменные изваяния; лексемами, производными от корня Мечет-: Мечетный, Малый Мечетный, Большой Мечетный, Мечеть, при параллельном бытовании топонимических преданий о татарских / турецких мечетях, некогда стоявших на курганах.

Курган может выступать и как реальная или символическая граница между двумя этносами. Согласно преданиям, близ Алитубских сторожевых курганов некогда проходила граница Черкасска; близ кургана Каяк Салган – граница между турецкими и русскими землями; курган Кобяк-Салган в период азовских походов Петра I служил пограничным знаком между Россией и Турцией в Задонье. О пограничном статусе курганов свидетельствуют тексты преданий, повествующих о конфликтах казаков и кочевников: с Авдеевых курганов татары украли невесток.

Наряду с этим в ряде текстов курган выступает как граница между своим и чужим пространством в пределах этнического своего. Подобная символика реализуется в языковых фактах, зафиксировавших обряд провожания казака на службу. Курганы на Дону называются Рубежный; Прощальный, Разлучной, Служивский, Служивская гора, Слезовой курган, Пьяный. Согласно меморатам и топонимическим преданиям, до кургана Тармесин провожали на службу казаков в х. Тормосин, до Царского – в х. Мостовском; у Пьяного кургана проходило расставание между казаками и их родственниками и последняя «гулянка» в ст. Голубинской.

Представление о кургане как реальной и символической границе отразилось также в оронимах, которые мотивированы действиями с людьми, находящимися за пределами станичного социума: преступниками, пленными: согласно преданиям, на Колесовом кургане колесовали за преступления, на Купном выкупали пленных.

Наконец, в рассматриваемой оппозиции курганы могли относиться и к полюсу своего, о чем свидетельствует многочисленность их наименований, производных от антропонимов: ряд курганов находится возле населенных пунктов с соответствующими названиями или в границах земель человека, от фамилии которого образован ороним. Наряду с этим само слово курган может служить наименованием или составной частью наименования населенного пункта: Курган (Курганы) – хутор в юрту ст. Елизаветинской; Курган Калмыцкий – городище в юрту ст. Правоторовской, Курганово – поселение в Ильинской волости Черкасского округа.

Как было отмечено выше, при символическом осмыслении курганов могли быть релевантными сразу несколько признаков. Поскольку курганы рассматривались как сооружения, возведенные представителями других народов, причем сооружения надмогильные, сложилось представление о том, что почти каждый курган скрывает в себе несметные богатства. Это отразилось в следующих топонимах: Богатые курганы, Княжной, Княжный, Княжой, Царский курганы, Князевая гора. В поисках сокровищ казаки нередко занимались нелегальными раскопками курганов, о чем свидетельствуют не только краеведческие материалы, но и такие оронимы, как Копаный, Копочки, Рытой, Разрытый, Разрытой.

Наименования курганов свидетельствуют и о некоторых важных для казачества образах и реалиях, не связанных с охарактеризованными выше группами символов. Топонимы Баранчук, Боров, Бык, Верблюд, мотивированные названиями животных, на которые внешне похож курган, дают информацию о распространенных на Дону животных, их значимости в культуре. Показательна многочисленность курганов, наименования которых

(с. 221)

мотивированы названиями лодок: Будары, Бударный, Бударка, Бударка Большая и Малая, что обусловлено актуальностью данного вида транспорта для донских казаков.

Проведенный анализ показал, что курганы являются значимым элементом донского ландшафта. Они включены в культурную модель пространства, обеспечены спектром лексических наименований и фольклорных текстов. Символические смыслы, которыми наделяются курганы в культуре донских казаков, задействуют сразу несколько «систем координат», среди которых в наибольшей мере обеспечены материалом такие оппозиции, как верх / низ, центр / периферия, свой / чужой, жизнь / смерть.

Источники материала

БТСДК – Большой толковый словарь донского казачества / Ростовский гос. ун-т; Ф-т филологии и журналистики; Каф общ. и сравнительн. языкознания. – М., 2003.

СДГВО – Словарь донских говоров Волгоградской области / Авт.-сост. Р.И. Кудряшова, Е.В. Брысина, В.И. Супрун. – Волгоград, 2011.

ССРЛЯ – Словарь современного русского литературного языка. Т. 14. Со–Сям / Под ред. Л.И. Балахоновой и Л.А. Войновой. – М.–Л., 1963.

Литература

Савельев А. Археологические очерки Дона (Лекции по краеведению). Вып. 1. Курганы и шляхи р. Маныч / А. Савельев. – Новочеркасск, 1930.

1. Статья подготовлена в рамках работы по проекту «Народная традиция донского казачества в меняющемся мире: опыт этнолингвистического словаря» Программы фундаментальных исследований Президиума РАН «Фундаментальные проблемы модернизации полиэтнического региона в условиях роста напряженности».

2.Благодарю Л.С. Ильюкова и Н.М. Власкина за предоставленную информацию.

Выходные данные первой публикации: Власкина Н.А. Курганы в культурном ландшафте донских казаков (по данным топонимики) // Язык как система и деятельность – 3: материалы Международной научной конференции. Ростов н/Д: Изд-во НМЦ «Логос», 2012. С. 219–221.

Христос Воскресе!

Пасха

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Дорогие наши казаки и казачки, все православные христиане! Примите наши сердечные поздравления со Светлым праздником Пасхи Господней и самые теплые, искренние и душевные пожелания! Пусть в семьях ваших, в ваших хуторах, станицах и городах царит мир, благополучие и процветание! Любите друг друга, цените друг друга, помогайте друг другу! Мы все такие разные, мы разделены границами, разбросаны по всему миру, но «тайной музыкой казачьих рек, и песнями ветров над ними, мы крещены из века в век, из рода в род мы рождены родными». Очень печально наблюдать, как в последнее время в СМИ и соответственно в массовом сознании людей, как в России, так и за ее пределами, множатся избитые штампы и клише о казаках, как о неких универсальных солдатах, цепных псах политического режима, только и способных на то, чтобы служить, или прислуживать, бить, колоть, рубить и т.д. и т.п. Да, воинское искусство наших великих предков, их боевой дух, их немеркнущая в веках ратная слава известны и памятны всему миру. Но, как представители Федерации казачьих воинских искусств, как бы это пародоксально не звучало, мы против милитаризации образа нашего народа в сознании людей всего мира! Наше национальное боевое искусство, естественно, является жемчужиной в ожерелье всего комплекса традиционной казачьей культуры, оно помогает воспроизводить национальную идентичность, делает нас сопричастными уникальному культурному наследию наших предков, кует характер, закаляет дух. Но, все эти ценные производные можно и должно использовать и в мирной жизни. Выдающиеся проявления силы воли, крепости духа и твердости характера, и, как следствие, достижение успеха, победы, необходимы во всех сферах человеческой деятельности. Мы приветствуем казаков врачей, учителей, художников, музыкантов, поэтов, казаков-представителей всех мирных профессий! Пусть в 21 веке слава о победе национального казачьего духа на этих фронтах не сходит с новостных лент СМИ всего мира! «А если кто думал — народ их убит, напрасно! Господь казаков воскресит. И в мирном труде, не в кровавом бою, Державу Казачью построят свою». ВОИСТИНУ ВОСКРЕСЕ ХРИСТОС!

Яровой А.В. ВОЙНА И СОСТЯЗАНИЕ В КАРТИНЕ МИРА ДОНСКИХ КАЗАКОВ

иосиф

В современном обществе одной из важных проблем является стремление этнических сообществ в условиях глобализации сохранить свою идентичность, в которой следует видеть не простое отождествление индивида и общности, а базовые основания личностного развития человека. Сегодня, в связи с обособлением сфер человеческой деятельности, их специализацией, прогрессирует процесс образования множественности идентичностей, не детерминированных строго этнической принадлежностью. Эта тенденция по своей природе универсальна и связана с переходом к индустриальному и постиндустриальному обществу. В таких условиях этническая идентичность видоизменяется, пересекаясь с другими индивидуальными и групповыми идентичностями, однако базовыми константами для ее сохранения являются морально-этические кодексы, которые задают иерархию смысловых значений этнической картины мира и содержатся в обычаях и обрядах.

Целью статьи является рассмотрение места и роли войны в картине мира донских казаков. Для этого, опираясь на работы донских исследователей духовной культуры и истории, на данные этнографических экспедиций определим символическое пространство сражения, боя, его наполняющие символические формы, их функционирование в культуре и их роль в ментальных установках как этнофоров, так и того явления, которое сегодня обозначают словом казачество или неоказачество в терминологии С. Маркедонова.

Под картиной мира будет пониматься совокупность мировоззренческих знаний о мире, его строении и развитии (модель мира), а также способы поведения в мире (модели поведения в мире). Будучи сложной семиотической системой, картина мира служит средством хранения и передачи информации от поколения к поколению, обеспечивая, таким образом, преемственность культуры в диахронном плане, а в синхронном плане служит механизмом регуляции социального поведения носителей данной традиции [1]. Используемое в работе слово ментальность, можно определить как способ видения мира, в котором мысль не отделена от эмоций.

Согласно «Энциклопедии культур народов Юга России» донские казаки являются народом, компактно проживающем на территории, которая до XVIII века называлась землей донских казаков. Исторические и географические особенности существования этой группы, образовали особую картину мира, основанную на культе наездничества, воинской доблести, своеобразном духе молодечества и рыцарском кодексе поведения. Это нашло отражение в чертах традиционной воинской культуры казаков: повседневной мужской одежде; ношении холодного оружия, которое имелось в каждом курене; специальной походной пище, воинском искусстве и т.п. Воинский стиль жизни казаков запечатлен в пословицах, песнях, легендах, эпосе, системе выживания, исконных казачьих забавах и играх. Исконные состязания отвечали за формирование этнодвигательности – комплексе двигательных стереотипов присущих этносу, выражающем собой оптимальную двигательную адаптацию к природному ландшафту, которая сопровождается возникновением этнической культуры, экосистемы хозяйствования, пространства памяти, механизмов социализации, отвечающих за формирования этнической идентичности («донская посадка», «донская развязка», «казачья походка», «казачий удар» и проч.)

Раннее состояние казачьих сообществ, так называемый рыцарский период, был связан с кочевым или полукочевым состоянием (если брать в расчет характер степей Северного Причерноморья), который требовал воспитания воинственного, способного к ежедневной степной войне личности, могущей выжить в условиях демографического давления, обеспечить добычей свой род, сохранить юртовые угодья и проч.

Кочевники, как известно, отличались храбростью и физической силой; постоянно проявляя себя в схватках, имея перед глазами образец лучшего воина, батыра. (Как не вспомнить предка донского атамана Андриана Карповича Денисова?). Такие воины становились главными героями песен и легенд, пользовались всеобщим уважением и почетом. Поскольку в бесконечных сражениях выживали лишь самые сильные и смелые, то таким образом степные воины подвергались естественному отбору, закреплявшему такие качества как физическая сила, выносливость, агрессивность [16, c, 47]. В этих сообществах культивировалась чувство первенства, поскольку оно являлась залогом выживания.

В сословный период казачьей истории война – как вооруженная борьба и военная служба, выступали основным видом деятельности, который был обусловлен их образом жизни и закреплен сословными обязанностями, получившими регламентацию в 1835 году. В это время военная служба в большей мере мыслилась как служение монарху, вере и отечеству, однако состязание в удали, доблести и добычливости сохраняется в казачьей среде, и даже проецируется на служебное рвение, на стремление к наградам, чинопроизводству, которые давали перспективы для социального роста и престижа. При этом время войны предоставляло казаку возможность и материально разбогатеть за счет добычи-дувана.

Война в ментальности казаков осмысливалась как сакральной явление, центральной точкой которого являлось сражение и бой. Война и вражда находились у истоков мира, поэтому сам исторический процесс мог мыслиться как разворачивание в разных проекциях столкновений, сражений, ведущих к совершенствованию духовного в человеке и изничтожению материального, плотского. Под воздействием религиозных построений основанных на библейских сюжетах, вражда понималась как борьба между человечеством (семя Евы) и (змием) семенем искусителя. «Семя жены будет поражать искусителя в голову, а искуситель будет жалить ее в пяту» (Быт.III,15). Смысл этой борьбы, по мысли М.В. Пудавова, лежит в вечности, за пределами умственного постижения. «Мы видим только, что как искуситель пагубное слово свое провел через сердце женщины, так и Бог положил восстановление падшего человека тем же путем» [2, с.9]. У М.А. Шолохова Чубатый говорит Григорию Мелихову: «За каждого убитого скащивает тебе Бог один грех, тоже как и за змею».

Начало же войне, как явлению социальному и духовному одновременно, послужила борьба между Авелем и Каином. «Но как человек в падшей природе своей веру в обетование или любовь Божию заменил верою в свой разум или свое я; то без благодати, или искупления, он и не в состоянии был данную ему Творцом волю поставить владычицею над обольстительным действием на него земного, мертвящего начала; и потому с первых времен общежития своего свойство Каина – князя мира – ложь и зло признал господствующим достоинством и общее стремление духа направил на разорение вечной церкви Сына Человеческого – истины и любви, проявленной уже на земле Авелем. И вот война сделалась болезнью общежития. Отсюда, по непреложному закону изыскания крови… человек для человека и народ для народа стал орудием казни, и потянулась неизмеримая запутанная цепь возмездий» [2, с.10].

адам

Вражда в народных воззрениях находится и у истока возникновения самих казаков, которые по мысли народной в результате вражды живших в Египте наемных и семейных воинов, заставила последних взять свой скарб, семейства и отправиться в далекий поход на север, в поисках земли обетованной, которую они обрели на Дону и осели в камышах, из которых и вышли, получив имя «казаки» [3]. Вражда же должна привести и к исчезновению самих казаков. Так, в записках М. Харузина приводятся слова казака из станицы Камышевской: «Последние времена пришли – нечего уж этого таить. Ты посмотри: теперь сын отца больше не слухает, к старшим почтения ныне нет вовсе, брат с братом ссорится – всё как в Писании сказано. А вот скоро земли мало станет, тогда Царь велит нам, казакам, на Амур-реку идти. А Дон тогда встанет весь, как один человек, и будет великий бой. Тогда и свету конец» [4, c.21].

изгнание

Обычно война состояла из поиска добычи, скоротечных столкновений, которые требовали знания особенностей степной облавной охоты (гульбища), правил ведения бырымты – набегов на противника с целью захвата его имущества и скота, но не имеющей целью его уничтожения. Бой, в который вступает воин-степняк, является частью культурного космоса, победа не зависит от строгого расчета, как в шахматной партии. Степной бой – это скорее нечто ощущаемое и означиваемое в момент «когда», причем, момент этот наступает в определенном месте. Пространство и время сливаются, и бой превращается в сакральное действие: здесь и молитва воина и зов самого Бога. Воин сакрально одержим, в нем максимально проявляется витальная сила того социального объединения, с которым он себя идентифицирует. Такой бой не требует от воина лобового столкновения, противника переигрывают в стычках, обманах, засадах. Нет необходимости вести смертный бой в пространстве, не имеющем границ, когда сам степной поиск-поход является поиском добычи. Впрочем, Смерть является постоянным спутником воина. Европейский рыцарь её презирал, но был бессилен перед ней, самурай вырабатывал правила общежития с ней и добровольно двигался к ней, даже если в этом не было необходимости. Степной воин всегда ощущал её присутствие, но использовал это присутствие как элемент агонистики. Почуять «дыхание смерти» и избежать ее; носить «всю войну за плечами» и выйти победителем благодаря духовной чистоте и праведной вере. Со смертью спорят, её одолевают духовным противостоянием и даже в случае гибели остаются непобежденными. В смерти обнаруживается и высший подвиг героя. Так, ногайский богатырь Доспамбет в XV в. оставил такой стих:

«Тот счастливец, кто успел,

перебив своих врагов,

сам пронзенный тучей стрел,

проливая свою кровь,

все же, все-таки, успел

умереть на поле боя

состоявшимся героем» [17].

Войны Нового и Новейшего времени внесли изменения в тактику ведения боя и в ментальные установки степных рыцарей. Например, в письмах с фронта 1914 года казак Верхне-Кундрюченской станицы Г. Попов писал: «…особенно было много побито австрийцев, они норовят хитростию. Казаки атаковали их пехоту, они бросають и сдаются в плен. Казаки пробегать, а они всегда стрелять. Но за это им вдесятеро мстили, не стали верить, и кто сдается, всех рубят. Но их рубить-то надо знающи: на них шапки лакированного товару очень толстого и окованного медью, и подбородень медный, так что не разрубишь, грудь толстой резиной. Но наши казаки принаравились ширком, особенно пикой, и бьют их наповал с Божией защитой» [14, c.114].

В ситуациях, когда казаки вынуждены были принимать прямой бой, как это было, например, в Азовском осадном сидении, сражение принимало священный характер, тогда были массовые видения святых, Богородицы, предков приходящих на помощь и пластовавших врагом надвое. Состязание в удальстве, молодечестве, герцы и перепалки, сменялись священной бранью.

павлины

В записках героя Отечественной войны 1812 года Д.В. Давыдова имеется эпизод боя, когда он, молодой адъютант князя Багратиона, был послан в передовую цепь для наблюдения за движением неприятеля. Увидев впереди французского офицера, Давыдов начал вызывать его на поединок, он ругался с ним по-французски «как можно громче и выразительнее». «В это самое время подскакал ко мне казачий урядник, и сказал: «Что вы ругаетесь, ваше благородие? Грех! Стражение святое дело; ругаться в нем все то же, что в церкви: Бог убьет! Пропадете, да и мы с вами. Ступайте лучше туда, откуда пришли…»[5, c.181].

126

Сражение разворачивалось перед лицом Бога, который, в зависимости от благочестивости воина, прощал ему грехи или наказывал за недостойное поведение. В произведении М.А. Шолохова есть разговор Григория и Чубатого, в котором последний поучал Григория: «Ты казак, твое дело – рубить, не спрашивая. В бою убить врага – святое дело» [6, c.287]. В том же произведении перед уходом на войну старый казак дает такое наставление молодым: «Помните одно: хочешь живым быть, из смертного боя целым выйтить – надо человеческую правду блюсть…» [6, c.242-243]. В народных воззрениях погибшие казаки уходят в небесные станицы, составляют там небесное воинство, охраняют райскую дорогу. Благочестие воина указывало на его внутреннюю чистоту, на то, что он следует в своих поступках Правде и Вере. Таких казаков в старину запорожцы называли «святошами», таким казакам ставили на могилах пики с белым флажком, как знаком чистоты.

Правда и Вера являлись залогом бесстрашия и защитой от смерти. Отречение от мирской жизни во время войны составляет важную характеристику воинов, тем самым сражение превращается в подобие молебна. Перед боем казак крестился и молился молитвой Иисуса Христа в час распятия: «Отче! В руки Твои предаю дух мой» [7]. С этой минуты человек не принадлежал себе – он был Богов. Сами казаки в «Повести об Азовском осадном сидении» называют себя Божьими людьми [8,c.281]. В.О. Ключевский отмечал, что «непрестанные боевые столкновения с половцами выработали особый тип богатыря, «таких «храбров» звали тогда людьми Божьими» [9, c.86]. Возможно, это связано с тем, что на войне человек отдавал себя во власть Бога, без повеления которого нет смерти человеку» [10, c.70]. В донской песне поется:

«Смелым Бог владеет нечего робеть,

Турка не сдолеем легче умереть».

По воспоминаниям стариков «в бой мы шли с Богом», немцы шли «С нами Бог». Как писал в письмах с фронтов Первой мировой войны казак Г. Попов «Вдруг посыпались с того боку пули, мы бегли под пулями три версты, и только Божия сила спасла нас, это истинная правда, чудо Божие» [14. c.120]. Божья власть над человеком имела двоякую природу, с одной стороны, как внешнее стечение обстоятельств, с другой – выступала в виде внутреннего регулятора поведения человека, как глас Божий. Этот голос определялся такими понятиями как совесть, «Бог в себе». Ощущение голоса Бога как внутренней правды делало воина «чистым» в терминологии информаторов, непобедимым в духовном смысле. Так, на памятной стеле участникам Русско-Японской войны в станице Верхне-Кундрюченской начертаны слова из жития Святого Благоверного князя Александра Невского: «не в силе Бог, но в Правде». Подобное представление Правды как Бога, как совести формировалось в человеке путем религиозного воспитания, но в воинской культуре оно приобрело символический смысл, ставший вместе с идеалом мужской личности тем центром притяжения, на который ориентировался казак в пограничных жизненных ситуациях.

Гавриляченко Последняя атака

В напутствии на службу казака говорили: «Бог благословит, попадешь в баталию и не в одну, будет дротику потеха! Смотри, не окажись трусом! Твой весь род – и отцы и праотцы – завзятые в драке были, а ты разве выродок? Лучше не роди мать сыра земля, чем нашему племени покор! Сначала оно – таки кажется не много страшно – первая чарка колом – а после как приобаркаешься, приострожишься, то и ухом не ведешь – знай подкалываешь дротиком силу чужестранную, да и только! Будто на кулачках дерешься! Казаку на поле брани смерть красна; а от ней и в бараньем роге не упрячешься; придет по душу, и за печью найдет, и хоть кого и то сломает. Если оборотишься трусом, то нет тебе стариковского мира-благословения, не носи тогда ни своей фамилии-прозвища» [15].

Воскрешение сакральной первобитвы на поле реального сражения довольно хорошо известно древним источникам. Так, в древнеиндийской повести «Махабхарате», описана битва на поле Куру, на котором происходит беседа между Арджуной, главой войска пандавов, и его возничим Кришной (аватарой бога Вишну). Видя в противниках «наставников, отцов, сыновей, дедов, дядьей, по матери, шуринов и других свойственников», Арджуна приходит в сомнения по поводу предстоящего сражения. Убеждая Арджуну, Кришна пояснил, что поле сражения – это не простое поле боя, а поле, на котором разворачивается великое сражение, тем самым Арджуна как человек естественного знания получает Божественное знание Самости (атмана), Своей собственной Самости и вещей, которые до этого казались естественными [11, c.180]. Поле сражения как место встречи человека с Богом становится священным, где и вести себя нужно подобающим образом – как в храме.

Нахождение воина на поле священной брани, предъявляло строгие требования к его внешнему виду. Наставляя перед походом молодого казака, старики говорили: «Будь опрятен: имей бережение о своей справе. Она обережет тебя в бою, сохранит тело от раны» [15]. Справа, как боевые доспехи, прикрывала особенно важные места с точки зрения воина – грудь и живот. В станице Цимлянской старики ругали, если казачонок шел с голым животом (пупок наружу), во время детских сражений «на шашки», в живот было запрещено колоть. Сегодня форма казака не закрывает грудь, казаки ее не любят, называют «милицейской». «Зачем душа открыта? Для чего? Чтобы стреляли в твою душу?» – сокрушаются старики. Важное место в справе отводилась шароварам и сапогам, как необходимым элементам защиты ног от ветра, грязи, змей, так и как элемент, притягивающий женские взоры – «для красоты перед девками».

Сражение, происходящее в действительности, есть лишь отражение Священной битвы, битвы космических сил, которая уже некогда произошла, и которая будет повторяться вечно, тем самым постоянно восстанавливая сакральный порядок, при этом это и отражение вечной битвы внутри самого человека. В священном пространстве боя, в моменты «сакральной одержимости» как писал донской историк В.М. Пудавов, казаки «приобрели отвагу до безбоязненности смерти, или точнее, до любви к смерти» [12,c.170].

IMG_0918

В этой любви к смерти, В.М. Пудавов обнаруживал коренное цивилизационное различие между «Тураном и Ираном» – между народами, поклоняющимися оружию, таинству смерти и народами поклоняющимися земле, таинству рождения, брака. Оружие и Земля в народных казачьих воззрениях составляют сакральную триаду вместе с Крестом, и обозначают три важных священных для казака предмета: Крест, Шашку и Землю, как отражение трех таинств бытия – тайны обетования Божия, тайны смерти (погребения) и тайны Рождения (брака).

Значимость этих символических предметов подчеркивается их высоким семиотическим статусом в обрядовой культуре. Например, шашка является не просто орудием убийства, как сегодня думают представители неоказачества. Под шашкой проходили новобрачные, шашку клали под кровать роженицы, чтобы родился мальчик, шашку вешали на стену в комнате младенца, для охраны его от злых сил; шашку цепляли на трехлетнего казачонка в возрастном обряде инициации, (который у неоказаков трактуется не как обряд перехода, а обряд «верстания в казаки»); шашку прибивали к крышке гроба, а то и клали в гроб покойнику.

В символическом плане крест, шашка и земля составляют вертикальную ось мироздания, при этом шашка обладает функцией медиатора (посредника) между мирами, она наиболее быстрый переносчик души, она, будучи оружием, выполняет сакральные, жертвенные функции. Ее рукоять по названию своих элементов (брюшко, спинка, клюв, гусёк, уши) напоминает птицу, которая расположилась на хвосте клинка. Клинок, в зависимости от кузнечной работы, может быть украшен клеймом волка, солярными символами, Богородицей с младенцем Христом и др. Все это придает сакральный характер оружию, повышает его семиотический статус, маркирует его как посредника между Небом (Крест) и Землей.

Что же касается технического навыка владения оружием, то опять сегодня часто пишут о шашке как об «оружии первого удара», но если задуматься, что это означает? Не придумали ли это русские драгуны во времена Кавказской войны, когда уставной выхват шашки, пресекался горцем ударом в руку? Напомню отрывок из «Тихого Дона» Шолохова: «Со времени, когда Чубатый учил Григория рубке, «баклановскому» удару, ушло много воды. За две войны Григорий «наломал» руку. Шашкой владеть  – не за плугом ходить. Многое постиг он в технике рубки. Никогда не продевал кисти в темляк: чтобы легче было кинуть шашку из руки в руку в короткий, неуловимый миг. Знал он, что при сильном ударе, если неправильный будет у шашки крен, вырвет ее из руки, а то и кисть вывихнет. Знал прием, очень немногим дающийся, как еле заметным движением выбить у врага оружие или коротким, несильным прикосновением парализовать руку. Многое знал Григорий из той науки, что учит умерщвлять людей холодным оружием». Уже данный отрывок говорит о хорошо развитом искусстве владения холодным оружием у донских казаков, которое явно включало рубку и фехтование.

Символическое пространство культуры оживает в праздниках и ритуалах. Сегодня окончательно произошла замена традиционных праздников институционально определенными мероприятиями культурного содержания. Такие мероприятия представляют собой совокупность спортивных соревнования, выступления творческих коллективов, инсценировку обрядов и наличие наряженных под казаков людей, исправно играющих свои роли. Нас в контексте заявленной темы интересуют состязательный аспект данных фестивалей, и точнее этноспортивный аспект, который в традиционной культуре выполнял мировоззренческие, воспитательные, обучающие функции. В обрядах и ритуалах оживали традиционные символы, пробуждалось пространство памяти, и фигуры воспоминаний начинали активно влиять на формирование личности.

В военизированных культурах, к которым можно отнести культуру донских казаков, доминирует роль мужчины воина, как сильного и свободного человека. «Чего не могу? Все могу! – говорили казаки, и самоуверенно смотрели на всякую опасность, на всякую удалую потеху» [13, c.64]. Это состояние известный донской историк В. Пудавов называл молодечеством [12, c.173]. Таковым же было понимание джигитства у горцев, где мужчина может «все произвести и все сделать». Несмотря на зачастую пренебрежительное отношение их к женщине, последние ценили и восхищались именно качествами воина, удальца, джигита. Это качество мы называем агональностью, как стремлением личности к самоутверждению и первенству. Это качество культивировалось в воинских общинах, в ритуально обусловленных состязаниях где оно находило выход для реализации и в дальнейшем переносилось на вполне реальные военные походы, столкновения, брачные поединки, межевые споры и проч.

Состязанию в первенстве, в служебном рвении способствовало то уважение, тот почет, которым был окружен заслуженный воин в станице. На праздниках георгиевский кавалер открывал соревнования в скачках «на мишень»; урядничие звание или Георгиевский крест допускали молодого казака вместе со стариками к занятию места на сборе, возле почетных старейшин. Состязательность, закрепленная между казаками в «домашних играх» и праздничных шермициях, являлась отличным подспорьем на военной службе, где станичники служили вместе в одной части. Здесь чувство состязательности между казаками переходило в состязательность между станицами, на те станицы, в которых казаки добивались больших успехов на военном поприще (например, Пятиизбянская, Раздорская) равнялись и другие станицы. Как можно видеть, чувство состязательности, стремление к славе (как личной, так и общественной), составляли доблесть казаков. В.М. Пудавов добавляет к этому героическое служение святой идее, которое «возвышалось до величайшего отрицания бытовых благ и самопожертвования» [12, c.180].

Таким образом, можно видеть как условия жизни и быта казаков создавали веками особое культурное пространство, в котором функционировали культурные механизмы отвечающие за этническую идентичность, за этнодвигательность, за формирование состязательного, воинственного типа личности. В дальнейшем эти механизмы подверглись существенным изменением, а то и простому уничтожению вместе с носителями культуры. Эти образовавшиеся лакуны в наши дни, стали заполняются различного рода симуляциями и подделками, которые не имеют к казакам никакого отношения. Эти симуляции и имитации активно внедряются властными структурами и культурными учреждениями, спортивными обществами в жизнь донского населения, разрушая и так сильно пострадавшую культурную идентичность, коверкая и уничтожая остатки традиционной культуры. Мы обозначим такие симуляции в виде противоречий и противостояний, которые вполне доступны для наблюдения любому человеку. Во-первых, противоречие между казаками и казачеством, как этнической составляющей и сословной составляющей. Отсюда проистекает второе противоречие между казачьим воспитанием и военно-патриотическим воспитанием, как двумя процессами направленными на формирование этнической идентичности и гражданской идентичности. В-третьих, противоречие между традиционной воинской культурой, навыками работы с оружием, отношение к оружию и различными течениями от боевых искусств, которые использую в своих стилевых названиях слово «казачий» – это «казбой», «РуБКа», «Казачий Вар», «Казачий Спас» и др. Эти стили ни по идеологической, ни по технической базе, ничего общего с казачьими традициями не имеют. Более того, они прививают своим адептам совершенно чуждую казакам этнодвигательность и ценностно-нормативную базу. Тем самым уничтожается и этническая идентичность, которая, как известно, способствует сохранению этнической группы. Этнос может существовать, утратив родной язык или государственность, у него могут трансформироваться система обычаев и обрядов, однако если произойдет утрата осознания своего единства со своей группой и принадлежности к ней, то прекратит существование и сам этнос. Этническая идентичность дает человеку чувство защищенности, является основой для конструктивного межкультурного взаимодействия, ведь прежде чем научиться продуктивно общаться с представителями другого народа, необходимо сформировать позитивное отношение к своему собственному. Это касается не только казаков, это требование касается представителей любого этноса. Подменять же традиционные состязания спортивными или военно-прикладными упражнениями не стоит. Они должны вестись в другом ключе, под другой вывеской. Иначе появляются такие симулякры, как казачий рукопашный бой, казачий отбор автомата, казачий бег в противогазе и казачий ножевой бой и тому подобное… Военно-патриотическая работа должна строиться на других основаниях, чем казачье воспитание. Она должна быть прогосударственной, быть приурочена к официальным праздникам и историческим датам воинской славы России, к которой были причастны не только казаки, а иногда и не столько. Казачье же воспитание является основой сохранения этнической культуры, воспитанию базовой личности, которая патриотичная к своей малой родине, к своему очагу, к могилам предков, вот из такой личности уже и следует лепить патриота своего национального Отечества, потенциального защитника родины, которого без этнической основы просто не может быть.

 

ЛИТЕРАТУРА

1.       Новик, Е. Архаические верования в свете межличностной коммуникации // Историко-этнографические исследования по фольклору. М., 1994.

2.       Пудавов, В.М. Взгляд на историю человечества // История войска донского и старобытность начал казачества. Т.2. Новочеркасск, 1890.

3.       Полевые материалы автора. Станица Кривянская Ростовской области. Запись 2011.

4.       Харузин, М. Сведения о казачьих общинах на дону. Материалы по обычному праву, собранные Михаилом Харузиным. Ростов-на-Дону, 2010.

5.       Давыдов, Д.В. Урок сорванцу // Сочинения Давыдова Д.В. Санкт-Петербург, 1848.

6.       Шолохов, М.А. Тихий Дон: роман в 2 т. Т. 1. Ростов-на-Дону., 1998.

7.       Масянов, Л. Гибель уральского казачьего войска. ‑ Нью-Йорк: Всеславянское издательство. 1963.

8.       Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков // Изборник. Повести Древней Руси. М., 1986.

9.       Ключевский, В.О. О русской истории. М., 1993.

10.    Поучение Владимира Мономаха // Изборник. Повести Древней Руси. М., 1986.

11.    Пятигорский, А.М. Мифологические размышления. Лекции по феноменологии мифа. М., 1996.

12.    Пудавов, В.М. История войска донского и старобытность начал казачества. Новочеркасск, 1890.

13.    Картины былого Тихого Дона. В 2-х т. Т.1. М., 1992.

14.    Проценко Б.Н. Переписка донского казака Г.С. Попова (1908-1917) Письма времен действительной службы Г.С. Письма и другие // Мир славян Северного Кавказа. Краснодар, 2005.

15.    Пудавов В.М.Рассказы и письма из старинного казачьего быта. Новочеркасск, 1895.

16.    Нефедов С. Война и общество. Факторный анализ исторического процесса. М., 2008.

17.    Доспамбет. «Счастлив тот, кто оседлал» // Рыцарская поэзия казахских жырау. Алматы, 2005.

Статья опубликована в сборнике Токаревские чтения — 3. Война и военная служба в воинских культурах Юга России. Зерноград, 2013.

При перепечатывании ссылка на сайт Дикое поле обязательна

«Хитрая книжица»

y_8144672e

Снега в этом году Господь не пожалел и засыпал наш степной хуторок ажно до самых крыш. Сиди теперь дома, да смотри чтобы мальцы дверью не выропали курень. А на дворе еще и астраханец разгулялся, как чистый анчибел, без папахи и овчинного тулупа там даже и не показывайся, набросает снега за шиворот… Читать далее

“Права Казачьего Народа”: семинар евразийцев-народников в МГУ

IMG_0272-копия1

1 ноября 2013 года в Центре стратегических исследований, что расположен в здании экономического факультета МГУ произошло знаковое интеллектуально-культурное событие. Московский Центр Льва Гумилёва при участии Движения «Новые Скифы» и портала «Дикое Поле» организовали круглый стол, посвященный теме казаков – своеобразный почин, призванный обратить внимание на вопросы связанные с казачьим народом. Ведь долгое время само существование казаков игнорировалось со стороны государства. Читать на сайте «Центр Льва Гумилева»

ДОН. КАРТИНА МИРА II

Тема образа Мирового Древа поднимаемая в первой части фильма, нашла продолжение в образе Храма, как модели мира. В фильме предстают картины происхождения донских казаков, поведения в бою, отношения к оружию, к смерти, которые высказывают старики из разных донских станиц. Исход, обретение обетованной земли, священная битва, явление спасителя и предание его на муки, потеря свободы, разгром и рассеяние — вот библейский путь казачьего народа, который происходил в другой временной плоскости и с другими историческими декорациями.

Смотреть полностью

Семиотика агона и агонистика Дикого поля

Рисунок С.А.Гавриляченко

Агонистика – это искусство вести агон, она выражается в определенной форме, которая закрепляется в виде канона традицией и письмом. Агонистика охватывает различные виды агона, при этом, будучи канонизированным текстом, она не выходит за рамки ритуала. В войне, состязании за территорию, за невесту, в сакральном поединке за сохранение целостности своего мира и своей жизни, агонистика предлагает методы овладения пространством и временем, телом и духом, которые позволяют одержать победу и избежать поражения. Читать далее

ДОН. Картина мира

Федерация казачьих воинских искусств «Шермиции» представляет:
Фильм «Дон: картина мира. Часть первая» посвящен актуальной проблеме сохранения духовной культуры донских казаков. В фильме представлены традиционные воззрения на мир, оружие, войну, жизнь и смерть, бытующие среди донских казаков, даны научные интерпретации традиционных символов, показаны сакральные места Тихого Дона, как важнейшие элементы культурного ландшафта. В фильмы звучат голоса хранителей донских традиций казаков и казачек, показаны особенности воинской культуры казаков.

Смотреть полностью