Аполлон Скальковский. Похороны Запорожца в 1772 году.

Георгий Гукасов Неоконченная песня

Предлагаемый здесь рассказ принадлежит маститому историку Запорожья Аполлону Александровичу Скальковскому и напечатан им ровно пятьдесят лет назад. Рассказ основан, как говорит автор, «на рапорте за номером и печатью одного казачьего полковника». Перепечатывается он здесь без всяких изменений.

«Это было в 1772 году. Посланный в Ново-Сербию узнать, что сделалось с больным, храбрым в битвах и усердным к службе атаманом куренным, который, жестоко раненный при взятии турецкаго корабля под Кинбурном, отправился в Добрянку, роту (селение) Молдавскаго гусарскаго полка (Нынешняя северная часть Херсонской губернии состояла из рот или селений: Молдавскаго, Чернаго и Желтаго и Гусарских и Елисаветградскаго Пикинерского полков) к одной бедной вдове-дьячихе, чтобы воспользоваться „знахарством» во всех вообще болезнях. Приехав в селение, говорит полковник, я отыскал бедную избу лекарки и нашел там большое собрание. Хозяйка в слезах сидела в углу своей светлицы под образами и почивала водкою, не смотря на крайнюю бедность, добрых соседей—посетителей «за упокой души умершего». На дубовой лавки, головою к иконе Покрова Богородицы, лежал в полном козачьемъ боевом наряде, в юпке, кажане и кунтуше, запорожский витязь; его пика стояла с одной, а ружье с другой стороны гроба, бурка накинута была на ноги, шапка с сирою оборкою и алым бархатным мешком лежала на груди его. Дьячок читал апостольские послания. Вскоре явился священник из Никольской церкви, покойника положили в «домовину» (гроб), покрыли серою намиткою (родъ кисеи) вместо парчи, и поселяне чинно понесли его в церковь; добрый конь, снаряженный как бы к бою, с седлом, пистолетами «в кобурах» и с клубками (вьюками), понурив голову, шел назади за гробом; его вел верный молодик Карпо, весь оборванный, и горько плакал; в промежутках церковного пения он, обтирая слезы рукавом, всхлипывал и напевал: «И взяв мiй пан соби дружиночку Высокую могилочку». На гроб, рядом с саблею, козачьею шапкою и пикою, положила старуха и барвинковый венок в знак его целомудрия, что то был малоецъ (celibataire), а не посполитый козак. Пара волов шла позади и везла белый, каменный, чисто полированный крест с изображением муки Спасителя и приличною надписью: «Здесь почивает — Раб Божiй Григорiй Покотило, знатный товарищ войска Запорожскаго Низоваго и куреня Кущовскаго. Преставися року 1772 Iюль 4-го дня». Этот могильный памятник добрый козак «справлял» себе еще при жизни, ибо после его кончины некому было бы его упокоить; отец и мать верно давно уже померли, а сестры у него не было на свете (Один ТОЛЬКО памятник, поставленный отцом, нашли ми на гробах Запорожцев. Он стоит в с. Гирлах (Херсонской губернии и уезда) над Днепром, принадлежащем князю М. С. Воронцову. На кресте с одной стороны надпись: „Здесь почивает раб Божий, козак куреня Рогивскаго, Данило Харченко, преставися року 1762 года Марта 2. С другой же стороны эти кратие, но горькия слова: „стараниемъ Харька старого, батька его, постановлен 1763 года, ибо весьма горько отцу пережать свое дитя). Принесли гроб в церковь, отслужили панихиду и тем же чином понесли на кладбище. Когда козака положили в яму и при трогательном напеве «вечная память», благочестивые гусары и посполитые люди мигом насыпали высокую могилу и тут же вкопали крест, на память потомства о рыцарь-покойнике, старая хозяйка попросила «как следовало» пана-отца священника с клиром и добрых людей соседей откушать «за упокой его души». Пошли гости в хату, кто как мог поместился за столом, кто на лавки, кто около печи (хотя и так уже было жарко); только хозяйка и добрый джура (слуга, хлопец) покойника ничего не ели, глотая слезы вместо хлеба. Поблагословив яства и выпив рюмку водки, пан-отец откашлялся, погладил лысину и седую бороду и сказал собранию: «Панове братья, добры молодцы! покойный Данило, дай Бог ему царство небесное, был человек добрый, казак храбрый, но уже старый; родился он въ Польши, где и от кого никто не знает, и он никогда и никому о том не говорил. Кажется, от роду шляхетскаго, бо долго червоный, китайчатый жупан, совсем уже старый и поношенный, хранил он в скрыни, и только на «велик день» (св. воскресенье) и у причастия под «мундиром» надевал его. А красный жупан, панове, вы знаете, есть одежа роду шляхетскаго. Покойный сказывал, что когда ему было 3 или 4 года, он сидел однажды на печке и играл с котенятами, как крик «пожар! гайдамаки!» наполнил хату, а в скорости и все селение; какая-то пани, видно его мать, схватила его на руки, закутала в червовый жупан и побежала в лес, но на дороги какой-то человек догнал ее, ударил топором, поверг на землю; с матерью и Данило упал тоже, облитый ее кровью и защищенный ее трупом. Она так сильно схватила его руками, что покойный, 60 почти лет живший после этого несчастья, все еще, казалось ему, чувствовал эти предсмертные объятья и прощание матери. Упокой Господи, их души! Что сталось после? он не знает. Помнит только, что какой-то выстрел раздался над его головою, и он обомлел от страха; когда же пришел в себя, он был на лошади и на руках у кого-то. Старый козак крепко прижимал его к груди, скакал что ни было мочи, приговаривая: «не бойся хлопче, я тато» (отецъ). Добежавъ до какой-то воды, он остановился и крикнул громко: пугу! пугу! Какие-то люди отозвались с другой стороны. Козак бросился с лошадью в воду. Данило опять обмер и очутился на бурке, в большой избе, как после оказалось, в курене Кущовском, куда пан Иван Завадовский, куренной атаман, его спаситель, привез его и посвятил «славному Запорожу». Зная, что он латинин (да простить им Бог их заблуждение!), добрый атаман миропомазал его в церкви чрез отца Вениамина. Пан судья и пан бывший есаул были крестными батьками, а мать Сечь-Запорожская была кумою. Так прошла его молодость. За службу царскую и войсковую зробили его атаманом куренным; в поход на Турка командовал он на лодки своего куреня; а с паном Афанасием (Колпаком) под Кинбурном взял он турецкую судину; но там дважды пострелен: одпа куля попала в ногу, но ту заживила наша старая Оксана (не плачь, матко, и мы туда пойдем, куда пошел пан Данило). Панове! дай Бог ему царство небесное!» И выпили. «Другая куля, чорт бы ее побрал (Господи, прости мое поганое слово!), попала прямо в грудь козацкую. Данило был уже 7-го десятка, куля не свой брат-атаман,—кулаком не выбьешь. Оксана робила, что могла, но пришла смерть, хвать косою, и атамана нема як не бувало. Смерть, панове, никого не розбирае. Что Бог повелел, то и будет. «Но панове! Данило был козак щирый и добрый, жил и умер христианином и православным, как следовало. Хоть часом и поколотил Ляшка, хоть одурил Жида або Татарина, ну, это дело нехорошее, но беда не велика, это нехристь, и они не раз добрых христиан обижали, да он и покаялся, болел крепко, молился усердно, защищал Церковь Божию от бесурманов и униатов, Бог простить его грехи. Чего и вам, панове, добре желаю.

Гавриляченко Убитый

«Вот я говорю вам, что он козак был добрый и честно окончил свою жизнь. У него было 20 рублей денег; он подаровал их на войско, и я прошу вас, пане атамане громадский, послать их с добрым человеком, чтоб кто-нибудь из вас, панове гусары (Молдавскаго полка), их не отнял». (Bсe улыбнулись и еще хватили горилки). «Да оставил 9 руб. на похороны, и вы видели мы его похоронили честно; да оставил коня с седлом на церковь, другого коня на мою долю; да оставил жупан свой красный, то мы его и похоронили в нем, бо он был роду шляхетскаго человек, а серебряную икону и 1 руб. денег подаровал пани Оксане за то, что его недели с 4 лечила и кор¬мила; да пани Оксана, хоть часто и без хлеба бывае, а только иконку взяла и носит, а гроши дала нам вот на эту страву, чтоб ему легко было успокоиться; ну, доброе и это дело, хоть и лишнее, панове, для такой бедной женщины. А третью клячу и рушницу и каптан и бурку подаровал своему Карпу молодику и принял его в свой курень, да оставил ему 80 коп. денег. Да Карпо такой же дурень, как и Оксана, бурку и одежу взял, а гроши,— от подывитесь, панове, в оконечко, от собрал нищую братью, калик та баб, да и задал им трапезу, ну, хлопче, вот и вам наше благословение. Хоть ты и оборвался немного на службе, та в курене тебя пооденут. Там, кажутъ, на Запорожьи, карбованци решетом мерят, а гуси печеные сами с земли выростают. Ну, панове! от и борщ кажись наливают. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!» Все сказали: аминь! и начали усердно кушать, как бы Данила-атамана никогда не бывало ни живого, ни мертвого; только Оксана около печи—то подает страву, то плачет, приговаривая: «барвиночку мий! сыночку мий! лебедочку мий! а тому сыночку было 10 летъ больше, нежели Оксане. Только верный джура не ест и не пьет, а кормит нищих, да поет под окном: „Ой гуси мои, гусинята! Возьмить мене на крылята, Понесить мене до батенька…» И при этом слове целует свое ружье, словно покойного пана атамана, и плачет… Не думайте, читатели, чтобы я выдумал это событие; я только прибавил два, три слова; все взял из официальной бумаги за № и большою печатью и внизу подписанной: «Полковник Иван Мандро с старшиною и товариством». Не правда ли, сколько тут поэзии: и в юности доброго козака, и в его духовной, и в самоотверженности старухи «знахарки», почти ежедневно терпящей от голода, и верного слуги, оборванного и бедного, без рода и племени, „как все молодики», и уже разделившего последнее добро с толпою нищих и калек, своих братий по страданию!

Киевская старина. 1898 г.№2.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s